Татьяна Алюшина - Одна кровь на двоих

   Посмотрел, подумал и поцеловал еще раз.

   Вернувшись домой на плохо слушающихся ногах, он достал из холодильника бутылку водки и выпил. Всю. Из горлышка. Не отходя от холодильника.

   Сегодня он победил смерть! Он заглянул ей в лицо! И это была жуть кромешная!

   Но он победил и ужас, и страх, и смерть.

   А потом он проспал сутки и сбежал от выздоравливающей Машки в поход с друзьями под мыс Сарыч. Он избегал встреч с Машкой до самого ее отъезда.

   Они увиделись еще раз. Один. Когда ей было шестнадцать лет.

   У Димы от воспоминаний тень легла на лицо.

   Привыкший улавливать малейшие перемены в настроении Победного, Осип ощутимо напрягся, посматривая на него в зеркало с переднего сиденья.

   Дмитрий не хотел об этом думать.

   Зачем он вспомнил давно похороненное в глубинах сознания? На хрена?!

   Сколько ей сейчас? Тридцать четыре? Да. Какая она сейчас, Машка?

   У нее сильный характер, наверняка справилась, не далась этой дерьмовой жизни. Хотя что он может знать о ее характере? Последний раз видел ее восемнадцать лет назад, причем всего-то несколько часов. И черт его знает, какой у нее тогда был характер? Не разберешь.

   А за восемнадцать лет так все перелопатилось в стране!

   Бушующие девяностые перекусили, сжевали и выплюнули и сильных и слабых.

   Те, кто выплыл, выжил, отвоевал свое место, — а таких единицы, — пошли дальше, пробуя новую жизнь на вкус.

   Но чего это стоило!

   Смогла она выстоять, не сдаться?

   Осип все поглядывал на Победного в зеркало, и его затылок излучал тревогу.

   Если выстояла, то наверняка сейчас успешная, благополучная, хронически замужняя, с детьми, карьерой, — переводчица или референт, а может, и топ-менеджер.

   И он очень живо, как в кино, представил благополучную Машку, в стильном деловом костюмчике, на каблуках, с портфельчиком в руке возвращающуюся с работы домой. Вот она бросает портфельчик на пол, чтобы обнять выбегающих встречать маму детей и поцеловать мужа, вышедшего из комнаты вслед за детьми ей навстречу.

   Ну и хорошо! И дай Бог ей счастья.

   Но зацепило крючком и потащило, разрывая душу, от этой благостной картинки Машкиной счастливой жизни.

   Кадр сменился, и Дима увидел другой вариант: усталую, сломленную, замороченную начальником-самодуром да тупым мужем-бездельником, пролежавшим диван толстой задницей, Машку, тянущую на себе непомерный воз. Уже немного оплывающую телом, с морщинами, потухшими глазами.

   Да к черту! Что за дела? На какой хрен воспоминания эти ненужные?

   Дима посмотрел в окно, приказав себе убрать из сознания всю так некстати навыдумыванную чушь.

   Машины неслись сквозь какой-то городишко.

  — Осип, давай заедем, перекусим, и ребят надо накормить. Если здесь, конечно, есть нормальный ресторан, — распорядился Дима.

  — Сейчас, Дмитрий Федорович, — отозвался Осип, нажимая кнопки сотового.

   Через пару минут Дмитрий Федорович окончательно очистил мысли и разум от поднявшихся со дна сознания, неприятных до горечи во рту воспоминаний, эмоций и прочей ерунды.

   В первую ночь в пансионате Марии Владимировне Ковальской приснилось море.

   Севастополь. Жара. Шпарящее солнце раскалило воздух до миражной тягучести. Маленькая Машка карабкается на здоровенный прибрежный камень.

   Глаза слепят миллионы солнечных зайчиков, отблескивающих от воды, и она все время щурится, вода, нагретая до состояния парного молока, кажется тягучей, как и воздух.

   От долгого бултыхания в море кожа размякла, разнежилась и давно скукожилась, отдавая беле-состью, на ступнях и ладошках.

   Обрезаясь об острые выступы камня и кинжальные лезвия ракушек мидий, намертво приросших к нему, она упорно лезет наверх.

   Карабкаться тяжело, но она знает, что обязательно-обязательно заберется и нырнет с покорившейся каменной вершины, ведь она не просто так лезет, не ради баловства, а очень даже со смыслом. Когда она заберется, постоит, покричит и ухнет в воду — сразу будет ей, Машке, счастье!

   Она залезла, ободрав кожу на ручках и коленках, и без того многострадальных по причине неуемного Машкиного характера. Постояла наверху, чтобы перевести дыхание и ощутить всю полноту победной радости, подняла руки, высмотрела кого-то на берегу и прокричала:

   — Смотри! Я ныряю!

   Помедлила несколько секундочек — добрать чуть-чуть храбрости — и нырнула!

   Сине-зеленая, прозрачная до хрустальности вода стремительно неслась ей навстречу.

   «Здесь совсем мелко! Я убьюсь!» — подумала Машка, почему-то взрослым голосом.

   — А-ах! — испуганно простонала она и проснулась.

   Перед глазами все еще мчалась навстречу сине-зеленая вода, выпячивалось неглубокое дно, и скорострельные мальки пульками разлетались в разные стороны от надвигающейся тени падающего Машкиного тела.

   Маша быстро выбралась из огромной кровати, поплелась к холодильнику, изгоняя из головы стремительно приближающуюся морскую гладь, достала бутылку минералки, попила из горлышка, опершись рукой о раззявленную дверку холодильника.

   — Нет, ну надо же! — громко возмутилась она. — Приснится же такое!

   «Такое» было не запутанным непонятной символикой сном и не кошмаром с сюжетами из Босха, а вполне реальным, имевшим место событием из ее детства.

   Маша резко захлопнула дверку, постояла, рассматривая бутылку воды в руке, перевела взгляд на холодильник.

   Рывком вновь распахнула ни в чем не повинную дверку, сунула раздраженно воду в холодильное нутро и достала початую бутылку белого вина, бокалом которого отметила вечером начало отпуска и свое прибытие в пансионат.

   Машка, дернув за шнур, включила торшер, заливший угол комнаты уютно-интимным неярким светом, отыскала на стуле кофту, путаясь в рукавах и ворча сквозь зубы, все-таки натянула на себя, достала из посудного шкафа бокал и вышла на балкон.

   Повозилась, передвигая поудобней плетеные кресла и столик, покрытый вместо столешницы толстым стеклом, уселась, закинула ноги на второе кресло.

   Красота-то какая!

   Тишина! Не тронутая ничем. Осторожное, редкое щебетание птиц, светлеющее небо, темные неподвижные шапки деревьев, ни ветерка и едва слышное течение реки, светлеющей вместе с небом.

   Ни машин, ни людей, ни гула большого города, ни звука далекого поезда — тишина, словно она где-то в другой жизни.

   Совсем в другой, далекой жизни жила маленькая девочка Маша, до умопомрачения влюбленная в соседа восторженной, неподдельной, неконтролируемой девчоночьей любовью.