Татьяна Алюшина - Одна кровь на двоих

   Не получив ответ про Вену, Париж, Цюрих, Надя поинтересовалась о другом:

   — Когда ты будешь?

— Дней через пять.

  — Так долго-о-о, — закапризничала тусовочная девонька. — Я тут совсем одичаю без тебя!

   — Займись чем-нибудь, например китайским языком, — предложил «развлечение» Дима.

   — Ну, Димуля-я, ты не в настроении, да? Давай я приеду и развеселю тебя!

   В Вену, Париж, Цюрих...

   — Я подумаю. Пока.

  — Привезти? — спросил Осип, посмотрев на Диму в зеркало.

  — Нет, — отрезал Победный, возвращаясь к созерцанию летящего навстречу пейзажа.

   Что ему с ней делать не в Вене, Париже, Цюрихе или Лондоне, в медвежьем углу российской глубинки? Отправить рыбу ловить в озерце для вечерней ухи?

   Что с ними вообще нужно делать вне постели, клубно-развлекательных мероприятий, званых приемов и не в Вене, Париже, Цюрихе...

   И почему-то вдруг неожиданно и ярко ему снова вспомнилась маленькая Машка. От усталости, или от раздражения, или от маеты в душе непонятной, со злой горчинкой.

   В то ее двенадцатое лето Машка тяжело заболела, недели через две после прыжка с камня, так напугавшего Диму. Заболела, переполошив всех — и бабушку Полину Андреевну, и его родителей, и самого Диму. Распахнув входные двери настежь, его родители бегали туда-сюда, давали ей какие-то лекарства, питье, варили специальный морс, вызывали скорую.

   — На воспаление не похоже, хрипов в легких нет, — затруднился в диагнозе приехавший врач скорой, — возможно, простуда такая сильная, но скорее вирус. Сейчас в городе зарегистрировано несколько случаев тяжелейшего вируса. Если к утру температура не спадет, вызывайте еще раз скорую, будем госпитализировать.

   Сделав Машке уколы, врач выписал кучу рецептов, рекомендовал как можно больше давать пить, заставлять, если отказывается, и уехал.

   К утру температура у Машки немного спала, и перепуганные взрослые, успокоившись, смогли поспать. Казалось, что болезнь отступила, родители, проверив Машку, ушли на работу, а Дима отсыпался после ночной суматохи. Его разбудил звонок -в дверь, он открыл, потирая заспанное лицо и позевывая, и проснулся в один момент, увидев Полину Андреевну.

   Постаревшая за одну ночь, осунувшаяся, бледная, с перепуганными глазами, она сложила ладошки в замок, умоляюще прижав их к груди.

  — Димочка, ты можешь посидеть с Машенькой?

— Да, конечно, Полина Андреевна! Как она?

  — Ей снова стало хуже. Утром вроде полегчало и температура спала, а сейчас опять поднимается, она без сил совсем, даже разговаривать не может, ослабла. Димочка, посиди с ней, мне надо в аптеку и на рынок — меда, малины, шиповника купить и трав всяких. Я поспешу, чтобы скорее обернуться.

   Дима быстро оделся, запер квартиру и вошел в распахнутые соседские двери. Полина Андреевна, собираясь в прихожей, на ходу говорила:

   — Все время давай ей пить и температуру меряй. Если поднимется выше сорока, сразу вызывай скорую.

   Машка металась на своей узенькой, девичьей кроватке, постанывала, комкала ладошками одеяло, шептала что-то невнятное. За одну ночь болезнь слизала с нее весь южный, в черноту, загар и забрала все силы. Дима, поддерживая голову девчушки, попытался ее напоить, налив в кружку морса из кувшина, стоявшего на столике у кровати, но она шептала:

   — Нет, нет, — и отворачивалась, не открывая глаз.

   Она была такая маленькая, тоненькая, словно бестелесная, бледная, только щеки полыхали алым болезненным румянцем.

   Она вдруг перестала метаться, расцепила ладошки, выпустив из рук сбитое в ком одеяло, раскинула ручки и затихла.

   Дима сел на стул рядом с кроватью, взял в руки маленькую обессиленную ладошку.

   — Ну что ж ты так, Машка? Что ж ты так заболела? — спросил, зная, что не получит ответа.

   Но ему показалось важным с ней говорить, подержать за ручку, даже если она не слышит и ничего не чувствует — пусть не может ответить, но будет знать, что он рядом, здесь. С ней.

   Он перебирал тонюсенькие безжизненные пальчики, поглаживая своим большим пальцем тыльную сторону ее ладошки, похожей на беленький лоскутик в его большой загорелой руке.

   Машкина ладошка-лоскутик казалась Диме хрупкой, как наитончайший фарфор, длинные пальчики еле-еле подрагивали от ощутимых глухих, частых ударов крови в венках, которые чувствовала его огрубевшая, с буграми мозолей, ладонь. Разглядывая пульсирующий белый фарфор, он увидел на первой фаланге безымянного пальчика родинку, по форме напоминающую изогнутую подковку.

   У него на миг перехватило дыхание и отпустило, разливаясь бархатным теплом, обволакивая сердце, подступив к горлу, непонятным, странным скоплением слез. Он испытал нечто, что имело название «нежность».

   Никогда за всю свою восемнадцатилетнюю жизнь он не испытывал ни к кому такой нежности. На грани переносимости. Сладко-горьковато-полевой.

   Не успев пристыдить себя, одернуть, он наклонился и поцеловал маленькую ладошку и подковку-родинку, и... и почувствовал губами обжигающую горячесть ее кожи.

   Он всмотрелся Машке в лицо, потрогал лоб.

   И похолодел с перепугу.

   Дима схватил со столика градусник, засунул ей под мышку, держал и отсчитывал про себя секунды, отмеряемые заколотившимся сердцем.

   — Ты что, Машка! Не пугай меня так! Слышишь?!

   Сорок и три десятых показывал градусник!

   Он перевел потрясенный взгляд с ртутного столбика градусника на нее. Машка была без сознания, лежала бессильно-расслабленная, и болезненное полыхание щек, тускнея, уступало место наползающей бледности.

   И тут он со всей ясностью и неизвестно откуда снизошедшим на него знанием понял, что она умирает!

   Умирает! Совсем! Окончательно и навсегда!

   — Не-ет!!!.— взревел Дима. Он схватил ее вместе с одеялом, прижал к себе сильно, как мог, жарящее запредельной температурой тельце. — Не смей!! Я тебе приказываю — не смей!! Слышишь?! — Он отстранил от себя на вытянутых руках ставшее кукольно-податливым, безжизненно болтающее руками-ногами тельце и потряс ее. — Машка!! Очнись!!

   Руки-ноги марионеточно дергались, следуя за сотрясаемым тельцем.

   Он положил ее на кровать, раскрыл пальцами послушный уже любым чужим действиям рот, схватил со стола чашку и стал вливать ей в рот морс. Ярко-алый смородиновый морс выливался из бессильного рта и расплывался по белизне подушки, простыни, одеяла смертельной кровавой декорацией.

   — Машка!!! — отчаянно звал Дима. Кинувшись к столу, стал торопливо перебирать упаковки таблеток.