Без ума от любви - Лора Павлов

машине нет зимней резины. И далеко ты не уйдешь в этих чертовых туфлях.

Она вздохнула, провела рукой по влажным от снега волосам.

— Ты так переживаешь за деньги на ремонт своего грузовика? Решил держать меня в заложниках? Я сказала, что позвоню и все оформлю.

— В заложниках? Ну это ты загнула, Эмилия. — Я застонал: она могла довести кого угодно. — Да плевать мне на машину. Там метель. Давай согреемся и обсохнем, я отвезу тебя домой.

Я пошел в кухню. Либо последует, либо попытается сбежать. Но услышал стук ее каблуков по каменному полу.

Я достал пару полотенец, положил на столешницу. Она молча взяла одно, вытерла лицо и руки. Когда убрала волосы за уши, я заметил рассеченное место на лбу.

— Господи, ты вся в крови, — пробормотал я, подходя ближе.

Она коснулась пореза, качнула головой, но ничего не сказала. Губы задрожали, и тут из глаз хлынули слезы. Ее тело затряслось, и я молча пошел в гостиную, схватил фланелевый плед с дивана, вернулся.

Я расстегнул ее мокрое пальто, стянул его и завернул ее в плед. Подхватил за бедра, усадил на кухонную столешницу. Она не сопротивлялась.

Я достал из морозилки пакет со льдом, завернул в полотенце, вложил ей в руку и приложил к лбу.

— Держи. Знаю, холодно. Я сделаю тебе чай.

Включил чайник, достал две кружки. Сам я тоже промок и замерз. За окнами завывал ветер, а в кухне раздавались ее рыдания.

Я не знал, что делать, поэтому просто молча бросил в кружки пакетики и залил кипятком.

Поставил ее чашку рядом, как раз когда всхлипы затихли.

— С каких это пор ты в очках? — спросила она, убрав лед и обхватив горячую кружку.

Я забыл про них. Снял и положил рядом.

— Это для чтения. Ношу только, когда работаю.

— Хм… И что ты читаешь? Книги «Как эффективно мучить людей»? — ее губы дрогнули, будто собирались в улыбку. Я закатил глаза.

— Я же сейчас тебя не мучаю, — буркнул я и отпил чай.

Она вытерла глаза, всхлипнула.

— Извини за слезы. У меня просто ужасный день.

— За слезы извиняться не надо. Такое бывает. — Я прочистил горло. Странно было видеть ее в моем доме. Мы никогда еще не оставались одни в четырех стенах. — Вот за то, что вернула отличный унитаз, можно бы и извиниться.

Она фыркнула:

— А ты бы мог извиниться за то, что был со мной козлом… ну, наверное, столько, сколько я тебя знаю.

Мои губы сжались, ноздри раздулись. Я подошел ближе.

— Почему эти извинения для тебя так важны?

— А большой вопрос: почему тебе так сложно их сказать?

Я уперся руками в столешницу с двух сторон от нее, наши лица были так близко, что я чувствовал ее дыхание на щеке.

— Я прислал тебе знак примирения, Эмилия, — мой голос прозвучал хрипло, и я сам не знал почему. Может, из-за аромата жасмина и ванили, витавшего вокруг нее.

— Почему ты так меня ненавидишь? — спросила она дрожащим голосом.

Я отступил, провел рукой по волосам.

— Я думал, что колонку пишешь ты. Все указывало на это. И я признаю, что ошибался. Но началось все с тебя. И началось это давно.

Она прищурилась, взяла чашку, отпила глоток. Порез на лбу уже не кровоточил, но распух и явно оставит синяк.

— Из-за меня началось? — Она покачала головой, не веря. — И как же это из-за меня?

— Ты всегда была против меня, — шагнул я ближе и взял у нее пакет со льдом. — Приложи обратно ко лбу. Он распухает.

Она закатила глаза, но послушалась.

— И чем же я была против тебя?

— В старшей школе. Ты настучала, что я прогуливал уроки, и мне пришлось три субботы подряд убирать парковку.

Ее глаза округлились.

— Ты думаешь, это я донесла? С чего бы мне вообще знать, что ты прогуливаешь?

— Хрен его знает. Ты даже в глаза мне смотреть не могла после этого. Всегда отводила взгляд. Признак вины.

— Господи, это было тысячу лет назад! Я и не помню толком. — Она покачала головой, отложила лед. — Ты опять обвинял меня в том, чего я не делала. И все это время вел себя со мной как мудак. Просто невероятно.

Она спрыгнула со столешницы, аккуратно сложила плед и положила рядом с кружкой. Я скользнул взглядом по ее платью изумрудного цвета, обтягивающему изгибы. Она была чертовски красива. И это меня бесило. Она накинула пальто и решительно направилась к двери, я пошел следом.

— Эй, — я поймал ее за руку и развернул лицом к себе. — Ты никуда не идешь. Я сказал, что отвезу. Договори до конца.

— Знаешь что, Бриджер?

Я приподнял бровь — вопроса в ее голосе не было, так что просто ждал.

— Я только что четыре часа подряд слушала, как меня оскорбляет моя мать. И мне совершенно не нужно слушать оскорбления от парня, который даже не знает обо мне ровным счетом ничего. Так что пошел ты и со своей машиной тоже. Лучше замерзну насмерть, чем сяду с тобой в одну тачку! — выпалила она, и по щекам снова потекли слезы.

Ее явно задела моя реплика про донос.

— И чего же я о тебе не знаю, Эмилия? Хочешь сказать, это не ты выходила из кабинета директора Брайанта в тот день, когда меня туда завели? Я видел тебя. И ты не смотрела на меня. Значит, я сделал выводы. И мне было плевать через столько лет. Просто тогда я понял, что ты против меня. Так что, конечно, решил, будто ты пишешь эту чертову колонку — думал, ты против всей моей семьи. А теперь я признал, что ошибался.

Она всхлипнула, вытирая лицо, губы дрожали.

— Я выходила из его кабинета, потому что Кэми Роджерс снова приклеила записку на мой шкафчик. В сотый раз. Кто-то донес, и директор вызвал меня. Но даже тогда я не сдала ее. Сказала, что не знаю, кто это. Мне просто хотелось, чтобы меня оставили в покое.

Кэми Роджерс тогда была моей девушкой. Она прогуливала со мной школу. С чего бы ей травить Эмилию?

— И что там было написано?

Она покачала головой.

— Не хочу это обсуждать.

Она повернулась к двери, но я успел перегородить ей путь и встал спиной к двери.

— Что там было написано?

Она пожала плечами.

— «Неудачница. Жалкая. Одинокая».

— Что? Зачем она писала такое? — спросил я искренне. Я помнил Эмилию тихой, замкнутой, но в целом любимой одноклассницей. Я считал ее просто занудой и стукачкой — потому и решил, что