Алиса Валдес-Родригес - Клуб грязных девчонок

Когда мы познакомились с Брэдом, я не была слишком начитанной в области философии и не могла похвастаться знанием академических публикаций. Но решила подтянуться и тем самым доказать любовь к нему. Огромная ошибка. Чем больше я читала, тем острее сознавала, что Брэд не понимает, о чем говорит, а просто распихивает в обыденную речь слова вроде «парадигма» и «подтекст», чтобы произвести впечатление. Брэд соотносится с наукой, как его родители с жизнью: произносит громкие имена. Те упоминают дизайнеров одежды и машин; он из тех, что на слуху у интеллектуалов мужеского пола. Теперь его разглагольствования злят меня. Злит его пыльный бумажный библиотечный запах. То, как он постоянно сморкается в грязный платок с монограммой. Его волосы, всклокоченные потому, что Брэд так хочет. Его друзья точно такие же, как он. Они меня тоже раздражают. Да что говорить, Брэд, мой муж, мужчина, к которому я-прислонилась в жизни, только и делает, что раздражает меня.

Господи, помоги мне!

Консуэло должна прийти в полдень, когда Брэд обычно дома. В прошлый раз он забыл об этом и отвалил в библиотеку МТИ[60]. И бедной Консуэло пришлось тащиться по холоду на автобусе обратно в Челси. Удивляюсь, почему она не уходит от нас. Брэд предлагает дать ей ключ. Он относится с подозрением ко всем мужчинам, которые хоть чуточку напоминают его отца, а Консуэло верит. Должно быть, Брэд ненормальный.

7.50 утра – я вывела «чероки» на Коммонуэл-авеню, когда Брэд еще не скатился с гостевой кровати. Теперь эта комната была официально его гнездом – со множеством бумаг, остатков еды и носков с дырками. Прошло пять месяцев, как мы не спали в одной постели. Я больше не заходила к нему попрощаться – предпочитала уходить по-тихому. Сначала это уязвляло меня, но теперь я могу свободно читать в своей кровати журналы и не слушать, как он ворчит по поводу непроходимой глупости нынешней поп-культуры. Это позволило мне работать и избавило от необходимости терпеть его фырканье и насмешки над моим журналом и моей миссией. Молчание, установившееся между нами, упрощает ситуацию. Спасибо Всевышнему хотя бы за это.

8.00 утра – я направляюсь в Южный Бостон помыть джип. Сегодня в гостинице «Парк плаза» состоится ежемесячный обед Деловой ассоциации меньшинств, и туда непозволительно приехать на грязной машине. Лорен назвала бы меня пустой, но это оттого, что она почему-то меня недолюбливает. Об этом много написано. Пристрастия людей связаны главным образом с невербальными сигналами: формой зубов, чистотой ногтей, с жестом, каким человек подзывает слугу. Я стараюсь не основывать свои суждения о людях на таких сигналах. Но мы – животные, такими нас создал Господь, и не нам Ему противиться.

В марте мое выступление будет главным на собрании Деловой ассоциации меньшинств. Это большая честь. И правильный выбор. Я готова к этому событию во всех отношениях и уже приступила к работе над выступлением. Тема: образ представителей меньшинств в средствах массовой информации и то, как нам самим контролировать этот образ. Мне есть что сказать.

Забыла: я приняла дома душ. Общественные удобства для масс. На мне элегантный костюм – ничего бросающегося в глаза, ничего, о чем бы стоило упомянуть. Рабочая одежда.

8.10 – я стою в предбаннике автомойки и, смущая молодого человека, драющего мою машину, наблюдаю в окошечко, чтобы не было никакой халтуры. К двери прошла грузная женщина и толкнула меня – я едва заставила себя подавить возглас недовольства.

Когда Брэд начал уходить из моей жизни, я тоже смолчала. Наверное, и мои родители тоже отдалились друг от друга задолго до моего рождения. Я даже сомневалась, соединяла ли их когда-нибудь любовь. И даже подозревала, что они удочерили меня, но я слишком похожа на них обоих. Каждый раз, глядя на фотографию фермера и его жены, где они хмурились из-за рогаток вил, я представляла папу и маму в церкви – бок о бок, плечом к плечу. А рядом с мамой – себя. В нашем доме не было ни криков, ни плача, ни ругани. Раз или два мама отводила меня в сторону и шептала: «Пожалуйста, запомни, ты не должна быть такой, как я».

Вот и все наставления, которые она мне дала.

8.15 утра – в сияющем «чероки» я направляюсь к офису. CD-плейер тихонько наигрывает Тони Брэкстон. Я прибавляю громкость до тех пор, пока басы не начинают вибрировать в груди, и сама пытаюсь петь. Выбиваю такт по рулю, повожу плечами, но тут замечаю, что мужчина в соседней машине улыбается, глядя в мою сторону. Я краснею и замолкаю. Он что, смеялся надо мной или флиртовал? Я больше не смотрю на него. Приглушаю стерео и отворачиваюсь. Снова пошел снег.

Я пытаюсь вспомнить музыку в доме моего детства, и мне кажется, что там звучали всего одна вечная тихая опера и старинные кантри-вестерны отца. Нам было уютно в нашей просторной мексиканской асиендс, где росли цветы и деревья летом звенели от пения большеглазых цикад. У нас были новые американские машины и консервативная одежда от Дилларда – старинный род хранил традиции древней мудрости. В доме говорили только о деле, которое мать начала за несколько лет до того, как познакомилась с отцом, а он продолжил его.

– Решения принимает мужчина, – говорил отец. – А жена повинуется. Так написано в Библии, и этого мы придерживаемся в нашем доме.

Отец распоряжался всем, а маму только информировал точными, короткими испанскими фразами. И она обиженно поджимала губы – другой я ее никогда не видела. В колледже я поняла, что Библия вовсе не учит тому, что женщина обязана повиноваться мужчине. Это интерпретация отца. Трактовка латиноамериканца из Нью-Мексико. Библия учит тому, что муж и жена должны уважать друг друга. Вот что завещал нам Господь. Бедная мама!

На следующем перекрестке я откинула крышку мобильника и нажала кнопку автоматического набора номера матери. В Альбукерке только шесть двадцать, но я знала, что мама уже час как на ногах: жарила яичницу с чоризо[61], подогревала маисовые лепешки на открытом синем огне плиты, убиралась в доме и выбирала галстук для отца. Отец к этому времени уже уехал на работу в своем большом серебристом грузовике с приклеенной к бамперу республиканской символикой.

– Дом Бака, – ответила мама, стараясь, чтобы ее голос звучал бодро.

Я спросила, как у нее дела, и мать ответила:

– Все прекрасно. – Но голос ее дрогнул. – А у тебя?

– Тоже прекрасно, – отозвалась я. Она спросила о Брэде.

– Все в порядке, мама.

О погоде. Я ответила и, в свою очередь, задала вопрос.

– Пошел снег, – заметила мама. – Скоро Рождество. Мы уже начали продавать biscochitos.[62]

Я напомнила ей, чтобы она не ела их сама.