Влюбить босса. Новогодний спор - Ника Лето
Затем его руки сжимаются сильнее на моей талии. Он наклоняет голову, и его губы касаются моего виска.
— Наконец-то. Я думал, ты уже не сделаешь этого, — хрипло произносит он у самого моего уха.
И прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, объяснить зачем вообще ворвалась в его кабинет… его губы накрывают мои.
Глава 15
С тобой
Шереметьев врывается в мой рот так твёрдо и уверенно, будто имеет на это полное право. И я… мгновенно таю от его напора. Чёрт побери, я тону в этом море. В сладком, солёном, запретном. Ммм… ну почему он такой…
Этот поцелуй заполняет всё, заглушая панику и голос разума. Я отдаюсь в его власть, мои пальцы уже тянутся к его плечам… Но где-то на самой глубине, как сигнал бедствия, пробивается крик сестры.
«Я боюсь!».
Блин, что я творю, а?
Я отталкиваю его с силой, на которую сама не рассчитывала. Он отступает на шаг, удивлённо поднимая бровь. Губы его блестят. Мои, наверное, тоже. После такого-то смачного, вкусного, умопомрачительного поцелуя…
— Я… я вообще не это имела в виду! — выдыхаю я, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. Чёрт. Ненормальный босс, постоянно он меня с толку сбивает. Решил, что я добровольно к нему в объятия лезу. — Я не для этого…
— Ты врываешься ко мне в кабинет второй раз за вечер, — перебивает он, и его губы расползаются в порочной ухмылке. — И ты хочешь сказать, что это не ради моего внимания? Хватит уже играть, Женя. Ты прекрасно знаешь, что происходит.
Он прав. Чертовски прав. Я веду себя… странно. Со стороны всё именно так и представляется. Но если первый раз я действительно поступила неразумно, это всё виноваты были нервы, то сейчас я вообще и не думала о нём в таком контексте.
Я отступаю ещё на шаг, качаю головой. Губы горят от его прикосновения. Всё тело кричит о том, чтобы вернуться в его объятия. Но мозг уже соображает. Я боюсь за Еву.
— Мне нужно ехать, — говорю я твёрдо. — Я пришла сказать только об этом. У моей сестры… проблемы. Бывший парень, пьяный, ломится в дверь. Она там совсем одна. Я не могу её бросить.
Шереметьев смотрит на меня несколько секунд, его лицо становится непроницаемым. Потом, не говоря ни слова, он поворачивается к своему столу, хватает с кресла пиджак и набрасывает его на себя. Затем одним движением захлопывает крышку ноутбука.
— Что вы делаете? — спрашиваю я растерянно.
— Еду с тобой, — заявляет он просто, проверяя карманы пиджака в поисках ключей.
— Но… Кирилл Захарович… вы не должны… Это мои личные проблемы…
Он подходит ко мне вплотную, от чего моё сердце подпрыгивает в груди. Смотрит так, что я готова согласиться на всё. Ну почему у этого мужчины такая энергетика, что сопротивляться практически невозможно, а?
— Слушай внимательно, — он так говорит, что я забываю как дышать. — Успокаивать пьяного дебошира — это мужское дело. Я разберусь. Ты позвонишь сестре, скажешь, что мы уже в пути.
Возражать бесполезно. Это не предложение. Это решение. Я киваю, чувствуя странную смесь протеста и облегчения. Я буду не одна в этой безумной ситуации и… это приятно. Очень приятно, когда кто-то готов взвалить на свои плечи твои проблемы.
Мы молча спускаемся вниз. Я впервые в жизни сажусь в его машину. Тёмный, мощный внедорожник пахнет кожей, кофе и его парфюмом. Я пристёгиваюсь, сжимая телефон в руках, и пытаюсь не смотреть на его профиль, освещённый тусклым светом зимнего вечера. Начинается лёгкий ледяной дождь, и стёкла быстро покрываются мутной плёнкой.
Неловкость висит в воздухе густым туманом. Он ведёт машину уверенно, молча. Я бормочу адрес. Он кивает.
— Расскажи про сестру, — вдруг говорит он, не глядя на меня. Его голос в салоне звучит тише, интимнее, чем обычно. — Как её зовут?
Я вздрагиваю.
— Ева. Ей двадцать. Она… необычная. Носит чёрное, слушает депрессивную музыку, считает жизнь бессмысленным страданием. И… сейчас у неё кризис. Её бросил парень. Точнее, она его бросила, застав с подругой.
— А родители? — он бросает на меня быстрый взгляд. — Не вмешиваются?
Вопрос заставляет меня съежиться на месте. Я смотрю в запотевшее стекло. Как-то я была не готова к таким откровениям сегодня.
— Мамы нет. Умерла два года назад. Папа… он нас бросил, когда мы были маленькими. Так что… мы сами. Вернее, я за неё отвечаю, потому что я старше. И ещё у нас есть кот. Но он скорее выступает нашим психоаналитиком. Пять минут мурчания и бодрость на целый день обеспечена.
Я чувствую, как его взгляд становится тяжелее. Мне неловко от того, что он теперь знает про мою жалкую, неидеальную жизнь. Я никому и не рассказывала толком. Даже Катя не в курсе, а она мне подруга.
Точнее… была подругой. Теперь у меня никого и не осталось.
— Ммм… наверное, это слишком личное, — тихо говорю я. — Зря я рассказала…
— Жизнь редко бывает аккуратной и удобной, — прерывает он меня. Его голос звучит задумчиво. — Она состоит из потерь и ошибок. Из боли, которую мы причиняем друг другу, иногда нечаянно, иногда — намеренно. Важно не то, что с тобой происходит. Важно, как ты собираешь осколки. И с кем.
Я смотрю на него, удивлённая. Это не тот Шереметьев, которого я знаю. Не босс-бабник, не холодный стратег. Это кто-то другой. Глубокий. Уязвимый. Непривычный.
Я нервно хихикаю.
— Моя бы сестра заценила ваши рассуждения. Она обожает всё… такое. Мрачное и философское.
На его губах появляется лёгкая, почти незаметная улыбка.
— Значит, я заработаю баллов у твоей Евы. Половина дела будет сделана.
— Это вы о чём?
Смотрю на него и ничего не понимаю. Какие баллы? Что он имеет в виду?
Шереметьев бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах вспыхивает знакомый, опасный огонёк. У меня мурашки бегут по телу, когда он так смотрит. Проклятье какое-то… Он подмигивает.
— О завоевании тебя, Женя. Мне нужно заручиться поддержкой всех важных людей в твоей жизни. Начиная с кота и заканчивая мрачной сестрой-неформалкой.
От его слов у меня перехватывает дыхание. Он говорит это так легко, как будто обсуждает бизнес-стратегию. Но смысл этих слов… Они повисают в тёплом воздухе салона, наполненном его запахом.
Я не нахожусь что ответить. Молчу, глядя на дворники, которые с трудом справляются с ледяной кашей на лобовом стекле. Он тоже молчит.
Я не знаю, как реагировать на всё
