Лайза Джексон - Бремя страстей

— Позвонишь?— произнес мягкий жен­ский голос за спиной Деррика, когда он по ступенькам дешевого мотеля, фасадом выходившего на Уилламит-ривер спускался к ма­шине. Он машинально оглянулся — она стояла в дверях, босая, вся ее одежда состояла из черного шелкового боди. На вид ей можно было дать не больше шестнадцати. Густые каштановые волосы, голубые глаза и обворо­жительная улыбка напомнили ему Энджи, его сестру. Звали ее Дон.

—   Я подумаю.

—   Ну, Деррик, ты же обещал позвонить.

—   Я же заплатил, разве нет? — Он опустил боковое стекло — в кабине было нестерпимо душно.

—   Я делаю это не ради денег,— обижен­ным тоном заявила она.

— Разумеется, — откликнулся он.

— Я делаю это, потому что люблю тебя. Идиотка! Ее мог услышать каждый, кого сейчас в этом вонючем клоповнике, име­нуемом «мотель», мучит бессонница. Час ночи, все окна настежь… Он раздраженно вставил ключ в замок зажигания и завел дви­гатель.

— Вот и славно. У тебя ведь остался еще порошочек, верно?

— Об этом не беспокойся. Только позвони. Деррик невольно задержал на ней взгляд, когда она небрежно откинула со лба прядь волос; одно плечо было приспущено, открывая для обозрения маленькую упругую грудь. Сло­вом, выглядела Дон весьма пикантно.

— Хорошо, — пообещал он, прекрасно от­давая себе отчет, что Фелисити убьет его, если, только узнает, что муж путается с девкой, ко­торая годится ему в дочери. Тем более, что эта шлюха так напоминает его сестру. Да, если эта девка настучит на него полиции, у него будут большие-большие неприятности. Но она не сделает этого. Она любит дорогие безделушки, любит красиво одеваться и не откажется же она от своего новенького хорошенького авто.

Ее мамаша, Лорна, состояла с дочерью в доле, и время от времени,. когда Дон не могла, даже замещала ее. Деррик не был ини­циатором этой порочной связи, однако и не возражал. Конечно, Лорна не столь молода и непосредственна, как дочь, зато она не да­вала ему скучать и никогда не лезла за словом в карман. Если случалось, что Деррик приез­жал не в настроении, она, проявляя незауряд­ную фантазию и изобретательность, прибегала к немыслимым ухищрениям, чтобы расшеве­лить его; являлась перед ним в самых экзоти­ческих нарядах, вроде лифчиков с отверстиями для сосков, трусиков с прорезью на самом интимном месте и кожаных поясов с метал­лическими заклепками. Она дразнила его, ще­коча перышком и возбуждая в нем дремавшую чувственность, и стегала сыромятной плетью, заставляя корчиться от боли.

Правда, Лорна не могла похвастаться неж­ной кожей и была склонна к полноте, бока заплыли жиром, а при виде грандиозной груди, которую украшала татуировка в виде калибри, возникали ассоциации с горной цепью. Этому триумфу плоти Деррик предпочитал юное лад­ное тело Дон с крепкими, как дольки ореха, ягодицами и сильными бедрами, которыми она стискивала его чресла и которые могла не разжимать часами. Его возбуждала малень­кая аккуратная грудь, особенно когда Дон, обхватив ее ладонями, начинала словно в тан­це извиваться над ним, касаясь сосками его губ.

Однажды вечером Дон сказала, что не хо­чет тащиться в какой-то мотель, а предпочита­ет остаться дома. Деррика не слишком привле­кала такая перспектива — квартирка довольно убогая, к тому же он думал, ей приятно, когда они останавливаются в хороших гостиницах, где можно заказать ужин в номер. Воздух в прокуренных комнатах был спертый; из кух­ни тянуло чем-то кислым и прогорклым. Но Дон казалась столь обольстительной — в пла­тьице, какие можно увидеть на совсем малень­ких девочках, с волосами, завязанными «хвос­тиками»,— что он не стал спорить. Она увлек­ла его за собой в спальню, и он, не раздумы­вая, швырнул ее на кровать. А затем, на самом интересном месте, вошла ее мать. Сначала она молча наблюдала за ними, потом подошла, склонилась над ним и, потрясая циклопичес­кими грудями с набухшими валиками сосков, бесцеремонно предложила:

— Попробуй, лизни, милашка.

Он приник языком к ее прелестям и ощутил какой-то странный вкус во рту.

— Это настоящий кокаин, дорогуша, — не какой-нибудь сироп. Не стесняйся, тебе понра­вится.

И тогда он, точно изголодавшись, стал жадно лобзать ее грудь, пока Дон старалась изо всех сил, оседлав его сверху; кроме лен­точек в волосах и на щиколотках на ней ничего не было.

— Еще, еще, мой мальчик! — это был даже не крик, а пронзительный визг.

Ему показалось, что у него вот-вот пере­ломится позвоночник или он задохнется, при­давленный телесами Лорны. Потом, едва не подавившись гигантским соском, он конвуль­сивно дернулся и ощутил, как извергается из него семя. Давно его так не заводили. Про­клятый порошок действовал безотказно: все его чувства были обострены до предела, а рас­судок, затуманенный виски, кокаином и обилием женской плоти, отказывался восприни­мать происходящее.

Потом Лорна снова предложила ему поню­хать. Деррик всегда старался держаться по­дальше от наркотиков, но теперь он уже пре­бывал в состоянии такого экстаза, что у него не возникло и мысли о том, чтобы отказаться. С тех пор ни одна встреча не обходилась без наркотиков, а секс втроем стал привычным делом — на просторной, под пологом, кровати Лорны.

Тем вечером все обстояло иначе. Дон со­гласилась поехать с ним, и он получил от нее все, чего желал — и даже больше. Однако он чувствовал безотчетное беспокойство, словно она что-то скрывала от него.

Ты болен, Бьюкенен. То, чем ты занима­ешься,— это извращение. Ведь она всего лишь ребенок.

Проклиная себя, Деррик включил прием­ник — послушать новости или «кантри», чтобы хоть как-то отвлечь себя от угрызений совести. Но вместо этого крутили старый рок-н-ролл.

Деррик похолодел — звуки песни, давниш­ней песни Элвиса, перенесли его назад в про­шлое, в ту далекую ночь, события которой он старался стереть из памяти. Love те tender, love mi true…

Ему было семь лет. Однажды ему приснил­ся кошмар; он в страхе проснулся и позвал мать. Она не откликнулась. Шмыгая носом и стараясь унять слезы, он в кромешной темно­те пробрался к ее спальне и постучал в дверь. Но никто не отзывался.

— Мама, мамочка! — заревел он и толкнул дверь; она оказалась незапертой. Кровать была заправлена, и хотя стояла глубокая ночь, мате­ри нигде не было: ни в собственной спальне, ни в смежной с ней гардеробной, ни в ванной. Он уже собрался бежать в комнату отца, как вдруг услышал знакомую мелодию — это была ее любимая песня, песня Элвиса, — и он пошел на этот звук, который почему-то доносился не из гостиной, а откуда-то из конца коридора, где находилась дверь в гараж. По полу коричневой змейкой тянулся шнур удлинителя — раньше он никогда его здесь не видел.