Нарушаю все правила - Эми Эндрюс

– Это верно, информации масса, – ответила Би. Но больше она не станет обо всем этом думать! – Только сейчас не порть кайф.

– Как скажешь, – пожал плечами Купер. – Тогда… чем теперь ты желаешь заняться?

Вопрос этот был очень опасным. И поскольку Би сейчас была на взводе и в мозгу ей словно что-то упрямо нашептывало: «Поцелуй Остина!» – она ухватилась за следующую, тоже обещающую наслаждение, опцию:

– Пирогом.

Купер вскинул левую бровь:

– А мне показалось, ты беспокоилась из-за мягкого места.

Не так сильно, подумала Би, как тем, что могла бы она делать ртом, не займи его чем-то другим.

– Ну что могу сказать? От безбашенных поступков у меня разыгрывается аппетит.

Остин ухмыльнулся:

– Значит, мне повезло. – И, переведя взгляд с ее лица на бардачок («Спасибо тебе, милостивый боже!»), он извлек оттуда коричневый пакет и передал Би.

Рот у нее наполнился слюной еще до того, как до ноздрей донеслась волна сладости. Би выудила из пакета весьма щедрый кусок пирога с кокосовым кремом, и, хотя это и не несло полноценного оргазма, но это было лучшее из всего, что она могла себе позволить в машине. С вожделением поглядев на пирог, Би перевела взгляд на Остина, который смотрел на кусок так, будто он был ответом на вопрос о мире во всем мире.

– Хочешь половину?

Купер поднял на нее взгляд:

– Пожалуй, мне не следует лишать тебя удовольствия…

То, как он произнес эти слова, вселило в Би сомнение, действительно ли он подразумевал сейчас выпечку. Глаза его как будто говорили, что таковое «лишение удовольствия» казалось ему совершенно неестественным. И притом абсолютно ненужным.

– Угощайся, – указал он подбородком на пирог с пышным кремом из взбитых сливок.

Би улыбнулась:

– Это был абсолютно правильный ответ.

– А я буду смотреть.

Би закатила глаза:

– Так вы, господин полицейский, извращенец?

Возможно, Остин что-то и ответил ей, но с того мгновения, как Би надкусила пирог, она уже не способна была чему-либо внимать. Нежная сладость разлилась по ее вкусовым рецепторам. В стремительной последовательности она ощутила легкость взбитых с сахаром сливок и маслянистую слоистость сдобного теста, следом распознала хрустящую прослойку из жареного кокоса. Ноздри наполнил пьянящий аромат ванили. И в затуманенном мозгу хор ангелов провозгласил: «Аллилуйя!»

– О-о… бог ты… мой… – пробормотала она, едва прожевав и проглотив первый кусочек, после чего откусила еще. Она и так уже поняла, что Энни по части выпечки – богиня, но этот пирог был просто нечто! Нечто… совершенно неземное!

Би поглядела на Остина:

– А серьезно, – сказала она, еще не проглотив, – признай: Энни – сам дьявол во плоти!

Остин хохотнул:

– Разве я не предупреждал, что тебя ждет поистине религиозный экстаз?

– Мне кажется, – мотнула головой Би, – правильное слово тут будет «культ».

Такое потакание соблазну было гедонизмом, граничащим с сексуальным удовлетворением. Абсолютно эгоистичным, предельно возбуждающим. И, получив мощный заряд адреналина от отжига резины у своего BMW, а затем отведав истинного блаженства от кокосового пирога Энни, Би по-новому осознала всю притягательность рискованных радостей. Всю прелесть того, чтобы предаться наслаждению во всем его упадничестве – и наплевать при этом на последствия.

Это было совершенно новое для нее прозрение в отношении матери.

Откусив третий раз, Би буквально застонала, уже прикидывая про себя, где бы можно построить культовый комплекс для поклонения пирогам. Притом, судя по напряженному взгляду Остина, прикованному к ее губам, она сознавала, что разыгрывает перед ним целое чувственное действо – но ничего не могла с собой поделать. Она даже не представляла, как можно вкушать этот шедевр выпечки и не выказывать свое признание во всеуслышание! Это все равно что глядеть, как Дин Винчестер раздевается донага – и не вздыхать, не стонать или не пускать слюни. Или не делать это одновременно.

И все же, вдруг спохватилась Би, она не была личным каналом Остина Купера с прямой трансляцией кулинарно-эротического шоу, и таким способом нужные границы общения не очерчивались.

– Послушай… – сказала она, поднося кусок пирога к нему поближе. Хотя Остин и отказался его есть, но в этом маленьком пространстве урчащей на холостых оборотах машины мало чем можно было на самом деле заняться. И мысль о том, чтобы размазать крем по его шее, а потом слизать, сейчас уже ей представлялась вполне приемлемым способом поедания десерта. Так что просто предложить ему тоже откусить было гораздо безопаснее. – Я не собираюсь отдавать тебе половину, но за то, что ты познакомил меня с этим восхитительным чудом, можешь тоже приложиться.

Он опустил взгляд на угощение.

– Да не бери в голову. Я ведь уже хорошо знаю, какой он на вкус. К тому же смотреть, как ты его ешь, доставляет намного больше удовольствия.

«Ох черт… Лучше бы ты сейчас помолчал!»

– Я настаиваю.

Еще раз пылко глянув ей в глаза, Остин все же наклонился ближе, открыл рот, ухватил зубами нежную середину куска и тут же отстранился, слизывая с губ взбитые сливки. И теперь сам он стал ее личным кулинарно-эротическим каналом.

«Твою ж налево!.. Прекрати сейчас же, Беатрис! Давай, возьми себя в руки!»

– Тебя этому в полицейской академии учили? – озвучила она первое, что пришло ей в голову.

Завести разговор – хороший ведь способ отвлечься?

– Есть пирог?

Би наигранно закатила глаза, однако она рада была тому, что отошла от шаткой грани их притяжения.

– Палить покрышки.

– А, это… – Он бархатисто хохотнул. – Нет. Просто я вырос на ранчо под Криденсом. Водить машину я начал с тех пор, как стал дотягиваться до педалей. Старший брат научил меня, как правильно буксовать, и с приятелями мы столько резины спалили в свои, так сказать, «ночи костров»[14], не сосчитать.

Он рассмеялся – тем мягким задушевным смехом, с каким обычно вспоминают старые добрые времена. Би даже представила его подростком: как он залезает в свой пикап и лицо его озаряется отблесками пылающего невдалеке огня. С длинными ногами и бушующими гормонами. С морем по колено и абсолютной верой в собственную неуязвимость. Интересно, знал ли он тогда, что однажды сможет возбудить женщину всего лишь лошадиными силами тачки – и сладким пирогом в придачу. Причем даже к ней не прикасаясь.

Смеялся он, прижав ладонь к груди, и этот неосознанный, раскрепощенный жест покорил Би. В ее обществе Купер не подвергал цензуре свои слова и действия. В машине с ней сидел не Остин-коп. С ней рядом был Остин-мужчина.

Задумавшись, он мотнул головой, хлопнул ладонью по колену.

– Удивительно, как мы вообще живы-то остались! Мать, наверное, надрала бы нам задницы, узнай,