Оппортунистка - Таррин Фишер

Я наблюдаю за ними. От страха мои внутренности завязываются в узел.

– Ну, перестань. Пойдем, я отведу тебя домой. – Он поворачивается ко мне и торопливо шепчет одними губами: – Прости.

И уводит ее прочь. Я смотрю им вслед. Она выглядит рядом с ним почти ребенком – я никогда не была с ним такой маленькой и хрупкой. Закрыв дверь, я нецензурно ругаюсь вслух, чувствуя себя вдруг тысячелетней старухой.

Следующим вечером я сижу на диване и готовлюсь к великолепной ночи с заполнением документов в юридические школы, когда в дверь звонят. Застонав, я накрываю лицо подушкой. Наверняка это Роузбад.

Я снова открываю, не глядя в глазок.

Не Роузбад. Калеб. Я настороженно его оглядываю.

– Так, так, так, – говорю я. – Смотрите-ка, что принесла на хвосте чья-то рыжая подружка.

Он виновато улыбается и проводит рукой по волосам.

– Извини, Оливия. Похоже, она переживает сильнее, чем я думал.

– Слушай, я правда не хочу ввязываться в твои проблемы с девушкой…

Видимо, я задеваю больную мозоль, потому что он моргает, как будто в глаз ему влетел жук.

– Понимаю, – говорит он. – Она хочет, чтобы я нашел друзей. Это просто стало для нее неожиданностью.

– Она не хочет, чтобы у тебя были такие друзья, как я, Калеб, и если она сказала тебе, что не против, то явно солгала.

– Такие друзья, как ты? – Он улыбается. – Ты намекаешь, что ты привлекательная?

Я закатываю глаза. Это к делу не относится.

– Ладно, ладно, – говорит он, поднимая руки, – но я хочу быть твоим другом, и мне неважно, что думают по этому поводу остальные. Это считается?

Я заставляю его подождать. Притворяюсь, что раздумываю над ответом. Прикусываю губу и хмурюсь. Затем отхожу в сторону и пропускаю его в дом. Он выглядит чертовски самодовольным.

Мы решаем, что хотим торт. Я достаю миски для теста и ингредиенты, а Калеб складывает для нас поварские шапки из бумажных полотенец. Вот странно: еще несколько недель назад я думала, что больше никогда его не увижу, а теперь он у меня на кухне. Мы много смеемся, но, когда масло для сковородки готово, Калеб вдруг решает испортить настроение:

– Леа делает лучший «Красный бархат» в мире.

Я испепеляю его взглядом, потому что совершенно не хочу сейчас говорить о его богатенькой девушке. И я никогда не пробовала «Красный бархат».

А он все не затыкается. Тогда я беру горсть масла и бросаю ему в лицо. Промахиваюсь, конечно, и оно приземляется на стену за его головой. Калеб оборачивается, чтобы посмотреть на пятно.

– Знаешь, – говорит он на удивление спокойно, – тебе и правда надо поработать над меткостью.

И прежде чем я успеваю понять, что происходит, он переворачивает вверх дном целую миску над моей головой.

Теперь с меня капает на пол коричневое масло, и я смеюсь так сильно, что едва могу стоять. Я тянусь к стойке, чтобы ухватиться за нее, но тут же поскальзываюсь. Калеб протягивает мне руку, однако вместо того, чтобы принять помощь, я пытаюсь размазать по нему масло. Я пачкаю маслом его лицо. Он вскрикивает – и через несколько секунд моя кухня превращается в зону боевых действий. Мы бросаемся яйцами, мукой и маслом, а когда они заканчиваются, то начинаем бросаться шоколадными крошками, зачерпывая сразу горсть. В какой-то момент я прыгаю на него, и мы оба падаем на пол. Мы оба смеемся: слезы текут у меня из глаз, обведенных маслом. Я наклоняюсь над ним, пока он лежит на спине. На носу у него яйцо, а обе брови испачканы в муке. Даже не представляю, как выгляжу сама. Внезапно наш смех замолкает: мы вдруг осознаем всю неловкость ситуации. Мы могли бы поцеловаться сейчас. Как в кино.

Я нависаю над ним на мгновение, желая увидеть, сделает ли он первый шаг. Он точно смотрит на мои губы, и от предвкушения у меня перехватывает дыхание. Мое сердце прижато к его грудной клетке: интересно, чувствует ли он, как бешено оно бьется.

– Оливия, – шепчет он.

Я сглатываю ком в горле.

– Нам все еще нужно испечь торт.

Испечь торт? Я оглядываю беспорядок на кухне и издаю стон. Как он может думать сейчас о выпечке?

Два часа спустя мы сидим на полу моего крошечного балкона, все еще покрытые маслом, и едим торт Калеба. Я достаю кусочек застывшего масла из волос и бросаю его через перила. Калеб вручает мне еще один кусок.

– Любимая книга? – спрашивает он.

– «Мадам Бовари».

Он усмехается.

– Любимое занятие?

– Депрессия.

– Любимое занятие? – спрашивает он снова.

Мы играем в эту игру весь последний час. Выходит несколько односторонне, учитывая, что он не помнит, что ему нравилось. Я чешу подбородок.

– Еда.

– Любимое воспоминание?

Я медлю. Все мои любимые воспоминания включают его.

– Был один… парень… он спланировал очень необычное свидание. Отправил меня на импровизированный квест по поиску сокровищ, и мне пришлось думать над ответами к подсказкам, вроде того, где было наше первое свидание и где лучше всего покупать лифчик. В каждом новом месте ждал подарок и еще одна подсказка. Закончилось все там, где мы впервые поцеловались. Он поставил там столик с ужином и музыкой. Мы танцевали. Это было…

Я не знаю, как закончить это предложение. Калеб молчит. Когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него, он смотрит на ночное небо.

– Как его звали?

Я качаю головой.

– Ни за что.

– Почему? Давай, утоли мое любопытство. Как его звали?

– Звезды сегодня красивые, – говорю я, уходя от темы. – Возможно, скоро ты вспомнишь то, что любил, – добавляю я тихо.

Он пожимает плечами.

– Или я просто начну любить что-то новое. Начиная с тебя.

Это должно меня радовать, но только напоминает мне о тикающей бомбе наших отношений.

– Значит, я могу стать твоей любимицей?

– Ты уже, Герцогиня.

Перед глазами у меня плывет. Сердце пропускает удар. Мне не послышалось?

– Как ты меня назвал?

Калеб кажется смущенным.

– Герцогиней. Только не спрашивай почему. Просто в голову пришло. Прости.

Я смотрю прямо перед собой и надеюсь, что он не заметит ужаса в моих глазах.

– Нет, все в порядке, – говорю я мягко.

Но ничего не в порядке. «Герцогиней» он звал меня в колледже.

– Мне пора идти, – говорит он, быстро вставая.

Я хочу спросить его, вспомнил ли он что-нибудь, но слишком напугана.

Так что я провожаю его до двери, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Пока, – говорю я.

– Пока.

А потом он уходит в стылую ночь, оставляя меня одну.

Он все вспомнит, и очень скоро! Мне нужно придумать,