Вулкан Капитал: Орал на Работе 3. 18+ - Игорь Некрасов
Он вспомнил довольное лицо Ксюши, её воздушный поцелуй и полное отсутствие каких-либо угрызений совести. И тут же, словно из другого измерения, в память ворвался образ Амины — её широко раскрытые от шока глаза, искажённое яростью и унижением лицо. Внутренний циник в нём ехидно усмехнулся.
«Ну, кроме Амины, конечно, — мысленно поправил он сам себя. — Но она вряд ли расскажет…» И тут его собственные слова, брошенные ей в оправдание — «Я думал, ты Ксюша!» — показались ему до невозможного глупыми. Он тихо фыркнул, глядя в пол. «…особенно после того, как я её тоже трахнул». Стоило ему подумать об этом, как по телу пробежала странная смесь стыда, растерянности и чёрного, почти истерического веселья. Он с силой провёл рукой по волосам, приводя их в подобие порядка, и сдавленно выдохнул: «Ух, пиздец денёк, однако…»
В этот момент из-за двери туалета донёсся звук льющейся воды — Ксюша приводила себя в порядок, смывая следы его недавнего «массажа». А его взгляд сам собой скользнул дальше по коридору, к той самой, роковой двери, за которой осталась Амина и Семён Семёныч. И любопытство, острое и неуместное, кольнуло его.
«Интересно, они ещё там?» — подумал он и тут же прислушался, стараясь уловить хоть какой-то звук. Музыка снизу мешала, но ему показалось, что сквозь массивную дверь доносится низкий, монотонный гул — будто голос Семёна Семёныча, читающего очередную лекцию. «Блин, а ведь интересно было бы глянуть, что они там делают, хе-хе», — пронеслось в голове у Игоря.
Внутренний бес толкал его на рискованную авантюру, суля порцию пикантных подробностей. Но ноги не слушались, прирастая к полу.
«Блин, а вдруг они как раз выйдут в тот момент, когда я подойду к их двери?» — стращал его внутренний трус, рисуя унизительную картину: он, подслушивающий у двери, и на пороге — Амина с Семёном Семёнычем, читающие в его глазах всё, что произошло, и всё, о чём он думает.
Он посмотрел в сторону туалета, откуда всё ещё доносился ровный шум воды.
«Ксюша ещё не скоро выйдет, минутка или даже две точно есть», — констатировал он.
Затем его взгляд снова, почти против воли, прилип к той самой двери. Желание подслушать, подсмотреть, получить подтверждение своим догадкам стало почти физическим — щекочущим и навязчивым.
«С другой стороны, — попытался он себя урезонить, — я могу сделать вид, что просто шёл к лестнице… или стоял, ждал Ксюшу». Звучало неубедительно даже для него самого. Но любопытство оказалось сильнее. Оно гнало его вперёд, суля хоть крупицу информации в этой таинственной истории. «Ну, может, просто встать около двери и послушать?» — сдался он наконец, чувствуя, как учащается пульс.
Сделав пару осторожных шагов, он прижался спиной к стене рядом с дверным косяком, стараясь дышать как можно тише. Из-за двери действительно донёсся голос Семёна Семёныча. Игорь прислушался. Сначала появился лишь приглушённый гул музыки снизу и собственное дыхание.
Но потом… еле уловимый, протяжный стон Амины, похожий на шёпот. Не яростный и не раздражённый, как с ним, а томный, глубокий, растворяющийся в воздухе. И тут же — ритмичные, мягкие шлепки, влажные и неспешные. Слышалось плотское, интимное эхо за дверью. А потом он различил голос Семёна Семёныча. Он был низким, с придыханием, и в нём не было ни намёка на лекторские интонации.
— Амина… вы… вы просто кудесница… — шёпот сорвался на короткий, захлёбывающийся вздох. — Боже…
Игорь стоял затаив дыхание, и медленная, понимающая улыбка расползлась по его лицу. «Ну, похоже, они ещё там, — констатировал он про себя с внутренним, едва слышным смешком. — И, судя по всему, ещё трахаются… А интересно было бы это увидеть… И, бля… кудесница? Ну Семён… не изменяет себе», — подумал он и резко оглянулся, бросив быстрый, исподлобья взгляд в сторону туалета.
Дверь была закрыта, и ровный шум льющейся воды внушал ложное чувство безопасности. Никого. Коридор был его тайной территорией, а он — невидимый наблюдатель в этом порно театре.
Как заворожённый, он снова прильнул к стене, превратившись на мгновение в того самого маленького ребёнка, который подглядывает за взрослым миром, полным непонятных, но манящих тайн. Вся его взрослая циничная оболочка на мгновение исчезла, осталось лишь чистое, азартное любопытство.
Из-за двери снова донёсся голос Семёна Семёныча, теперь ещё более срывающийся, лишённый всякой вычурности:
— Да… приятно…
И снова тот же томный, одобрительный стон Амины в ответ. В этом звуке было столько безмолвного согласия и взаимного удовольствия, что Игорю стало почти неловко. Это была не пошлая картинка, а кусочек чужой, настоящей страсти, до которой ему, в сущности, не было никакого дела. Но остановиться он уже не мог. Адреналин щекотал нервы, превращая его в вора, крадущего кусочки чужой интимности.
«Бля, — мелькнула наглая, азартная мысль, — а может, тут есть какая-нибудь щелочка, откуда можно подглядеть?»
Он снова оглянулся, и его взгляд, острый, как у воришки, выхватил в полумраке пустой коридор. Ни души. Лишь приглушённый гул музыки и тишина за дверью туалета, где Ксюша, наверное, наносила последние штрихи на свое милое лицо.
Игорь присел, двигаясь бесшумно, как кот. Его пальцы скользнули по краю дверного косяка, и он нашел ее — узкую вертикальную щель между дверью и коробкой. Сердце забилось чаще, в висках застучало. Он дрожал от возбуждения и риска, но любопытство было сильнее. И в следующую секунду Игорь прильнул к щели, прикрыв один глаз, и замер.
Комната, в которую он ворвался взглядом, была погружена в мягкий, теплый свет тусклого ночника. Игорь с едкой усмешкой подумал: «Вот тупица… не могла так сразу свет включить, когда я заходил?»
И теперь, при освещенной комнате, он увидел:
Семён Семеныч, снявший пиджак и галстук, в расстёгнутой рубашке, стоял на коленях на кровати. Его тело, обычно скованное и угловатое, сейчас двигалось с непривычной, животной грацией. Ритмично, не спеша. Амина лежала под ним, ее рыжие волосы растрепались по подушке. Ее руки лежали на его спине, то сжимаясь в ладонях, скользя по мокрой от пота ткани рубашки, то расслабляясь.
Но самое главное — их лица.
Семён Семеныч смотрел на неё. Его взгляд, обычно прячущийся за стёклами очков, сейчас был пристальным, почти незнакомым. В нём уже, казалось, не было занудства —
