Жизнь Анны: Рабыня - Марисса Ханикатт

последнем усилии я отвела взгляд от Девина. Уставилась на Алекса.

ПОМОГИ!

Я смотрела на него с немым, отчаянным воплем в глазах. Он смотрел в ответ, и в его прекрасных, кобальтово-синих глазах я увидела отражение собственного ужаса. И что-то ещё — стремительное, яростное решение.

Я почувствовала давление члена Девина у входа, и слёзы хлынули из глаз, но я не отводила взгляда от Алекса. Я умоляла его. Я не знала его. Но что-то глубже любого знания кричало, что только он может.

И затем — всепоглощающая, разрывающая боль. Девин вошёл в меня одним долгим, жестоким толчком, разрывая сведённые, спазмированные мышцы. Мой рот распахнулся в беззвучном крике. Я выгнулась так, что чуть не слетела со стола. Сильные руки со всех сторон прижали меня к холодному камню. Я сопротивлялась из последних сил, но они были несокрушимы. Девин двигался внутри меня, а я мотала головой, и в черепе звучал невыносимый визг, который никто, кроме меня, не слышал.

Прошла вечность, прежде чем я услышала его хриплый крик, почувствовала, как он напрягается и изливается в меня. Он отстранился с той же ужасной усмешкой, отвернулся к залу, к своим «братьям».

Предательство пронзило сердце осколком льда. Внутри всё горело. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом. Руки, державшие меня, ослабли.

Девин шагнул вперёд, к краю платформы. Его ухмылка была триумфальной и абсолютно бесчеловечной.

Затем большая, тёплая рука коснулась моего лба. Я повернула голову и увидела Алекса, смотрящего на меня сверху вниз. Его глаза были широко распахнуты от шока, от ужаса, от чего-то ещё.

Наши взгляды встретились, и мои глаза снова наполнились слезами. Я знала. Он бы помог, если бы мог. Он хотел.

Сознание снова поплыло. Веки отяжелели. Прощай, Алекс. Он казался таким далёким… и с каждой секундой отдалялся. Я закрыла глаза и в последний миг увидела на его лице нечто — не сомнение, а яростную, стальную решимость.

Он наклонился надо мной. Его большие, сильные ладони легли на мои виски — так же, как делал это Девин.

Я приоткрыла глаза. Его губы шевелились, но звук угасал. Сознание меркло.

И тогда, на самом краю, я едва расслышала: «Останься со мной, Анна.»

Моё имя. Оно прозвучало в его устах не как кличка, не как приказ. Оно прозвучало… как спасение.

Он выглядел ужасно встревоженным. И вдруг по всему моему телу разлилось то же ощущение парения, ясности, силы, что было от его прикосновения раньше. Оно не стирало боль, но пробивалось сквозь химический туман, через ужас, пробуждая меня — ту, что кричала внутри. Я судорожно вздохнула, глаза широко открылись.

Он поцеловал меня в лоб — жест неожиданной, щемящей нежности — и отошёл к краю стола. Я посмотрела на него, и новый, леденящий страх охватил меня, когда я поняла, что он собирается сделать.

Я молча, отчаянно замотала головой.

Краем глаза я увидела, как Девин оборачивается. В воображении я увидела, как его лицо искажается: сначала недоумение, потом шок, затем всепоглощающая ярость, когда он делает шаг к нам.

«Прости, Schatzi», — голос Алекса вернул моё внимание. В его глазах отразилась боль. Он стиснул зубы. «Прости.»

В воображении я увидела, как Девин бросается вперёд, и снова почувствовала ту же разрывающую агонию между ног.

Мне казалось, меня разрывают на части изнутри.

Едва долетел крик Девина: «НЕТ!» — заглушённый рёвом в моей голове.

Тело сотрясали судороги. Алекс прижимал меня к себе, его движения были резкими, безжалостными. Он входил в ту же самую рану. Слёзы хлестали по моему лицу. Я пыталась отстраниться. Зачем? Я думала, он пожалел меня. Почему он делает то же самое?

Я мотала головой. Боль была невыносимой. Тело выгнулось дугой, и Алекс провёл рукой между моих грудей, прижимая к столу.

О, Боже. Когда это кончится? Каждый толчок пронзал меня новым лезвием. Тело не могло найти облегчения, не могло расслабиться. Крем делал своё дело — продлевал пытку.

Девин застыл слева от стола с выражением чистого, немого ужаса на лице.

Я услышала сдавленный стон Алекса. Он сделал последний, глубокий толчок, замер и вышел. Его грудь тяжело вздымалась, голова упала мне на колено.

Боль была везде. Я беззвучно, истерично рыдала. Что происходит? Зачем? Я слабо дёрнула наручники. Хотела свернуться калачиком, спрятаться, но не могла пошевелиться. Моя жалкая борьба, казалось, вернула Алекса к действию.

Он выпрямился. И я увидела слёзы. В его глазах. Зачем?

Алекс посмотрел на Девина. Между ними протянулась долгая, напряжённая молния взгляда. Я чувствовала исходящий от Девина гнев, жгучий и слепой. Но потом Девин натянул на лицо жуткую, фальшивую улыбку и обернулся к залу. «Наслаждайтесь девушками, братья мои!»

Включился свет. Комната наполнилась шумом голосов, смехом, движением. Ритуал был окончен. Начался пир.

Алекс резко жестом указал куда-то за мою спину. «Принеси ей одеяло,» — его голос был стальным, не терпящим возражений.

Джек пискнул где-то сзади. «Что?»

Алекс стиснул челюсти. «Принеси чёртово одеяло, или я сверну тебе грязную шею.»

От шока боль на мгновение отступила. Никто так не говорил с Джеком. Никогда. Я с благоговейным ужасом смотрела на Алекса. Какая сила в нём была?

Девин повернулся к нему, лицо искажено шоком. Он моргнул, пытаясь осмыслить произошедший переворот.

Алекс бросил на Девина яростный взгляд, пока освобождал мои лодыжки. Он грубо оттолкнул Девина с дороги, подошёл к запястьям, развязал их и медленно опустил мои руки. Я зашипела, когда свело мышцы.

«Прости, Schatzi, — тихо сказал он, массируя мои плечи. — Прости.»

Всё тело ныло, но там, где он касался, боль будто утихала, отступала перед чем-то другим — перед осторожностью, которой в его движениях было больше, чем в любой «нежности» Девина.

Он поднял меня, сел на пол за столом и прижал к своей груди. Я дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью.

«Тс-с-с, Schatzi, — прошептал он. — Всё будет хорошо.»

Его объятия были… другими. Не всепоглощающими, как у Девина. Не стирающими границы. Они были крепкими. Удерживающими. В них было что-то, напоминавшее убежище, а не тюрьму.

«Что, чёрт возьми, ты натворил?» Девин навис над ними, его голос был смертельно тих, едва сдерживая бушующую ярость. Эмоция была настолько сильна, что я почувствовала её физически — как угрозу удушья.

Я почувствовала, как от Алекса исходит ответная волна — холодного, контролируемого гнева. «Я помешал тебе сломать прекрасное создание и высосать из неё душу, — его голос с акцентом звучал так же низко и опасно. — И даже больше.»

«Как ты смеешь! Ты не имел права…»

В этот момент вмешался