Жизнь Анны: Рабыня - Марисса Ханикатт

на колени. Тот, что сзади, крепче обхватил её за бёдра. Передний грубо оттянул левую малую половую губу, приставил устройство. Щелчок.

На этот раз тихий, сдавленный вопль всё же вырвался. Он замер в тишине зала. Устройство убрали, обнажив ещё одно кольцо, теперь в самом интимном месте. Её глаза залились слезами, челюсти сжались.

Внутри у меня всё оборвалось. Скоро я. Эта мысль была холодной и ясной.

Процедуру повторили с остальными. Их тела, отмеченные серебром, краснели и отекали. Боль была осязаемой даже на расстоянии. В конце каждой на шею надевали тонкий серебряный ошейник. У одной блондинки он был красным. Девин указал на край платформы, и девушек усадили там на пятки, в унизительно открытой позе, руки на бёдрах.

Йен коснулся моего локтя. Взгляд его был непроницаем. Он жестом указал вперёд. «Поклонись, когда подойдёшь к платформе,» — прошептал он так тихо, что я скорее прочла по губам.

Горло сжалось. Я сделала шаг, и мы двинулись по проходу. Я опустила голову, лишая себя возможности искать в лице Девина опору. Вместо этого я сосредоточилась на его образе внутри. На его любви. Она обволакивала меня, как тёплое одеяло.

Моя боль — его удовольствие. Я хочу доставить ему удовольствие. Мои кольца будут его удовольствием. Я буду полностью его.

И тут, как нож, в эту готовую формулу вонзился образ. Голубые глаза Алекса. Сомнение, крошечное, но живучее, шевельнулось в глубине. Я попыталась снова ухватиться за спокойствие, которое дарил Девин, но присутствие Алекса — знал он о моём существовании или нет — висело в воздухе тяжёлым disruption. Хуже всего было то, что я не понимала почему. Я его почти не знала. Он — и подавно. Я ему не нравилась.

Я поднялась по ступеням и увидела, как полы белой мантии Девина сместились. Он шёл ко мне. Я опустилась на колени, коснулась лбом холодного камня.

«Братья мои.» Его голос накрыл зал, властный и театральный. «Сегодня для вас — особое угощение. Как видели бывавшие здесь на прошлой неделе, я приобрёл любовницу. Но я не учёл одного…» Он помог мне подняться, его рука была твёрдой и горячей. «Она — не просто любовница.»

Он подвёл меня к центру платформы, к самому краю, лицом к безликой массе мужчин в синем. Затем повернул меня к себе. Его пальцы откинули мой капюшон. Воздух коснулся лица. Он погладил меня по щеке, и от его прикосновения по телу разлилось знакомое тепло, растворявшее остатки страха. Я принадлежу Девину.

Он поцеловал меня. Медленно, влажно, демонстративно. Его губы говорили о владении, и я отвечала, позволяя его «любви» и «восхищению» — тем чувствам, которые он в меня вложил, — течь через меня. Я улыбнулась ему, и он выглядел удовлетворённым.

Затем он развернул меня спиной к себе, к залу. Его руки расстегнули застёжки плаща. Тяжёлая ткань соскользнула с плеч и упала к моим ногам с глухим шуршанием. Я стояла обнажённой перед сотней глаз.

«Она — Старшая Госпожа. И теперь я публично заявляю на неё свои права.»

Тихий, но мощный гул пробежал по рядам. Возгласы удивления, одобрения, может быть, зависти.

Его руки обвили меня сзади, ладони легли на грудь, губы приникли к шее. Он ласкал меня на глазах у всех, и мне было всё равно. Я закрыла глаза, растворяясь в его прикосновениях, в этой публичной демонстрации собственности. Я его. Только его.

«Ты готова показать моим Братьям своё повиновение?» — его шёпот обжёг ухо, а пальцы слегка дёрнули за соски.

Я кивнула, погружённая в странную, дымом подпитываемую эйфорию.

Он мягко, но неумолимо опустил меня на колени, а сам встал на колени передо мной. Я задрожала — смесь возбуждения и животного страха перед болью, которая сейчас придёт. Он погладил меня по щеке, и дрожь утихла.

«Хорошая девочка.» Его похвала была солнцем, растопившим последний лёд.

Когда человек в зелёном приблизился и протянул ему тот самый «пистолет», мой взгляд машинально скользнул за спину Девина. Туда, где сидели Вильгельм и Алекс.

Алекс прищурился, его обычно холодные черты были искажены напряжением. Вильгельм смотрел с глубокой, непроницаемой серьёзностью. И вдруг Алекс встретился со мной глазами. И в них не было ни осуждения, ни похоти. Было что-то другое. Забота. Та самая, что мерещилась мне в снах. Тревога. Почти… боль.

Связь с Девином, эта золотая нить доверия и подчинения, на миг ослабла. Сквозь дымовую завесу прорвался чистый, леденящий ужас. Я не могла отвести взгляд. Почему он так смотрит? Почему он… боится за меня?

Дыхание перехватило. Сердце заколотилось, срывая ровный, убаюкивающий ритм, который задавал Девин. Та нежность, что светилась в глазах Алекса, делала «любовь» Девина внезапно плоской, показной, сделкой.

Нет. Этого не может быть. Девин любит. Девин защитит. Алекс — чужой. Алекс — опасность.

Я с силой, почти физическим усилием, отвела глаза от Алекса и впилась взглядом в тёмные, бездонные зрачки Девина. Он слегка нахмурился.

«Не своди с меня глаз, Анна, — тихо, но чётко проговорил он. Губы почти не шевелились. — Я дам тебе силы пройти через это. Любой другой отнимет их. Сделает тебя уязвимой.»

Я заставила себя держать на нём взгляд, когда он приставил холодный наконечник устройства к моей правой груди, к самому соску. Ему пришлось на мгновение отвести глаза, чтобы прицелиться. Но я не отводила. Я впивалась в него, как утопающий в соломинку.

Алекс сделает меня уязвимой. Я не хочу быть уязвимой. Никогда больше.

Девин снова посмотрел на меня. «Отдай мне свою боль, Анна,» — прошептал он. И нажал.

Острая, жгучая вспышка пронзила грудь. Глаза наполнились слезами. Я ахнула, моргнула, но взгляд не отвела. Он наклонился, его губы прикрыли мои, и в поцелуе я почувствовала странный обмен: он будто впитывал мою агонию, трансмутируя её в своё удовольствие, а обратно отдавал тёплую, наркотическую волну облегчения. Покой вернулся.

Затем — пупок. Ещё один укол, менее шокирующий, но от этого не менее реальный. Слёзы покатились по щекам. И снова его поцелуй — пломбирующий рану.

Наконец, он оттянул левую малую половую губу. Металл коснулся самой нежной кожи. Он посмотрел мне прямо в глаза.

«Моя,» — сказал он твёрдо, без шёпота.

Я кивнула, соглашаясь со всем.

Щелчок. Боль была иной — глубокой, разрывающей, унизительной. Если бы я могла кричать, мир услышал бы вопль. Но я могла лишь беззвучно открыть рот, глотая воздух.

Тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Он погладил меня по щеке, сметая слёзы.

«Хорошая девочка, Анна. Очень хорошая девочка.» Он поцеловал меня