Никки Френч - Тайная улыбка

Я позвонила матери. Непривычно не начинать каждое предложение, которое произносишь, разговаривая с матерью, отцом или сестрой, с расспросов о том, как они поживают. Всю остальную жизнь можно будет посвятить тому, чтобы задавать этот вопрос или думать, что можно сказать в ответ. Но тут я просто спросила, могу ли я зайти, она ответила «да» и что это будет хорошо.

По дороге я подумала еще кое о чем. Несколько месяцев назад я застряла в вагоне метро на линии Пиккадилли более чем на час. По громкой связи перед пассажирами извинились за задержку и объяснили, что она произошла потому, что на следующей станции под вагоном поезда находится пассажир. На что совершенно логично можно было бы ответить: скажите ему, чтобы он выбирался оттуда и мы смогли бы продолжить путь. Но понятно, что это был эвфемизм, непрямое, смягченное определение попытки самоубийства в метро, когда человек бросается под поезд, и массы других невообразимых вещей, которые могут произойти с любым по пути в метро и в самом метро. Я долго думала на эту тему, и вот что мне пришло в голову. Остаются ли какие-либо моральные обязательства у человека, кончающего жизнь самоубийством? Если самоубийца бросается под поезд метрополитена, машинист находится на расстоянии всего лишь около трех дюймов от него, когда он кидается вниз и раздаются все эти чрезвычайно неприятные визги, скрипы, удары в случае экстренной остановки поезда. Машинисты метрополитена в большинстве случаев после самоубийства, имевшего место в их смену, рано уходят на пенсию. А что же с пассажирами, имеющими сезонные или льготные билеты, которые полчаса провели в ожидании и соответственно пострадали? Может быть, опоздали на прием к зубному врачу или вообще пропустили его, не успели забрать малышей, которые сейчас ожидают около своих школ, дома подгорело мясо; оказывает ли это неблагоприятное воздействие на карму?

Теперь можно обдумать то, о чем я даже мысли не допускала до этого момента. В моей квартире. Трой покончил с собой в моей квартире. Спросила себя, не стыдно ли даже просто думать об этом, но не могла остановиться. Он повесился там, где я могла найти его. Его мертвое тело висело здесь, медленно вращаясь, пока совсем не остановилось, в том пространстве, где я спала и ела, где проходила моя жизнь. Как он мог поступить так? Мне хотелось думать, что Трой никогда не мог бы так поступить. Я любила Троя. И конечно, даже в самые ужасные периоды своего заболевания он продолжал любить меня. Мог ли он сделать такое для меня? То, что я никогда не смогу забыть. Пыталась убедить себя, что во время самоубийства люди думают лишь о том, что без них остальным будет только лучше, и ни о чем больше. Или все было еще хуже? Заставила себя рассмотреть и вероятность того, что самоубийство Троя, его способ и место были не чем иным, как сообщением, предназначенным мне: «Вот, Миранда, вот. Ты считала, что понимаешь меня. Ты думала, что можешь помочь мне. Вот пожалуйста. Вот к чему я пришел. Сейчас сделай что-нибудь, чтобы помочь мне».

Я ожидала, что мать начнет плакать, когда увидит меня, но казалось, что мысли ее блуждают где-то далеко-далеко. Даже когда она открывала дверь, то смотрела через мое плечо, словно ожидала увидеть, что со мной пришел еще кто-то.

— Рада, что ты здесь, Миранда, — сказала она, но прозвучало это так, будто она произносит текст, кем-то написанный для нее. — Отца нет дома.

— Где он? — спросила я.

Куда он смог уйти в такое время?

— Где? — рассеянно произнесла моя мать, словно блуждая где-то.

— А Кэрри и Брендан?

— Они ушли. Может, чашечку чая?

— С удовольствием. Только загляну наверх.

Приятно, что в родительском доме можно чувствовать себя раскованно. Он все еще остается отчасти и твоим домом, даже если ты покинул его в младенчестве. В нем можно ходить повсюду, открывать шкафы и буфеты. Я собиралась сделать нечто ужасное. Едва ли можно объяснить зачем. Словно у меня был нарыв в зубе, а я собиралась взять перочинный нож и вонзить его в нарыв, вызывая еще большую боль, которая станет непереносимой и уйдет, или уйду я сама. Мама пошла на кухню, а я бегом поднялась наверх по лестнице в спальню, где остановились Брендан и Кэрри. Возрастающее во мне напряжение было подобно электрическому току. В ушах стучало. Я могла услышать биение собственного сердца, ощутить, как стремительно пульсирует кровь в моих венах.

Они явно временно расположились в спальне. Даже не распаковали вещи. Халат и ночная рубашка Кэрри брошены на кровать. Чемодан полуоткрыт, прислонен к стене, ее вещи аккуратно сложены. На угловом столике множество флакончиков, шампунь, кондиционер, кремы, духи — все это принадлежит Кэрри. Я осмотрелась. Забавно. Похоже, что Кэрри остановилась здесь одна. Мне не удалось найти ни единой вещи или чего-либо из одежды, которые принадлежали бы Брендану. Рядом с кроватью стоял еще один закрытый чемодан. Я положила его на пол, нажала на замки и открыла, там была одежда Брендана. На это не уйдет и минуты. Одну задругой я вынимала вещи Брендана: рубашки, брюки, трусы, переворачивала их, чтобы снова уложить в том же порядке. Чемодан был почти пуст, когда мне показалось, что слышу, как кто-то бежит вверх по лестнице. У меня даже не хватило времени, чтобы подняться с коленей, когда открылась дверь. Появился Брендан. В какую-то долю секунды у меня промелькнула мысль: какое это имеет значение? Но, взглянув на его лицо, я подумала: о черт возьми! Сначала он просто удивился, и в этом нет ничего особенного, ведь я рылась в его чемодане, вокруг меня раскиданы его вещи.

— Миранда! — воскликнул он. — Какого…

Я пыталась подумать, что ответить, но никак не могла сосредоточиться, мой мозг словно застыл, превращаясь в студень.

— Я кое-что забыла, — отвечала я рассеянно. — Хочу сказать, я думала, что ты по ошибке взял кое-что.

Сейчас выражение его лица было уже злое.

— Какого черта?

За его спиной появилась Кэрри.

— Брендан? — спросила она. — Что…

И тут она тоже увидела меня.

— Веревку, — сказала я. — Думала, что ты по ошибке взял мою веревку.

ГЛАВА 24

— Что? — переспросила Кэрри в полном недоумении. — Какую веревку?

— Боже, — сказал Брендан, — посмотри на себя!

— Какую веревку? — повторила Кэрри.

Она сделала шаг вперед и теперь стояла надо мной, свирепо глядя на меня. Руки в бедра, лицо побагровело. Словно вся ее природная сдержанность, застенчивость и робость исчезли, молниеносно сожженные яростью и огорчением. Я почти физически ощущала, как ее эмоции буквально извергались из нее. Затем встала с пола и осталась стоять на том же месте среди одежды Брендана.