Элизабет Эдмонсон - Вилла в Италии

Черт бы побрал эту женщину! Надо было ей здесь оказаться, когда Делии хотелось побыть одной!

— Почему именно любви? Не слишком ли фантастическая версия?

— Загляните под купол, — с обидой возразила Марджори. — Краска потускнела, но можно разглядеть Венеру и Марса. Если на храме изображена Венера — значит, он посвящен ей. Стало быть, храм любви.

— Почему же не храм войны, коль скоро там Марс?

— Я всегда предпочту любовь войне, а вы нет? А Марс, конечно, был законченный безумец; кому пришло бы в голову возводить в этом саду храм в его честь? Ладно, поскольку вас тяготит мое общество, я удаляюсь.

Марс. Законченный безумец Марс. Брат Делии Босуэлл, вероятно, родился под знаком Марса. Покраснеть от ярости… Красный — цвет войны… Красный — цвет крови. Она вспомнила, как Босуэлл в 1939 году был воодушевлен перспективой близкой войны.

— Испания была только разминкой, а это — то, что надо. Теперь мы повеселимся!

«Повеселимся!» Лишь человек с извращенным умом и больной душой — если таковая у Босуэлла вообще имелась — мог так жаждать войны. А когда война началась и он облачился в офицерскую форму, то оказался в своей стихии.

— Люблю убивать, — бросил как-то он.

Еще одно яркое воспоминание пришло на ум. Воскресный ленч. Ее, еще маленькую, отпустили вниз из детской поесть за одним столом со старшими. Она с недетской серьезностью смотрит на сидящую по другую сторону блестящего стола мать, молчаливую и погруженную в себя.

— Почему брата зовут Босуэлл? Странное имя.

Как ни была она мала, но почувствовала внезапно нависшую в комнате напряженность. Наконец, довольно неестественным, выспренным тоном, мать ответила:

— Это моя девичья фамилия, Делия. Поскольку это также и мужское имя, я… мы… решили дать его твоему брату. А теперь ешь свои овощи, и я не хочу больше слышать от тебя ни одного слова.

Еще одна сцена, в конце летних каникул. Няня сидит, удобно устроившись перед камином, — штопая что-то.

— Босуэлл скоро уезжает обратно в школу. Ты будешь по нему скучать?

— Не буду. Я его ненавижу! Хорошо бы он уехал навсегда!

Эта вспышка привела к тому, что ей вымыли рот с мылом, на ужин она получила только хлеб и воду, а спать ее отправили на час раньше.

Тем не менее, это была правда. Она всегда, всю жизнь боялась и ненавидела Босуэлла.

Никто, похоже, этого не замечал, хотя сейчас, оглядываясь назад, Делия подозревала, что отец абсолютно ясно видел истинное лицо своего сына, скрытое под лоском хороших манер и умения нравиться. Возможно, даже мать понимала это, но Босуэлл был ее любимчиком, ее золотым мальчиком, ее бесценным сокровищем. Если мать и признавалась себе в этом, то, наверное, лишь наедине с собой, в укромные ночные часы. Делия подозревала, что мать так до конца и не верила, что Босуэлл был именно тем, чем был.

Однокашниц Воэн брат очаровал, однажды заявившись на какое-то школьное мероприятие — кажется, на заключительный концерт по случаю окончания семестра; заехал по пути, возвращаясь в Солтфорд-Холл.

— Он красивый, — говорили ее подружки. — И такой обаятельный. Как тебе повезло, что у тебя такой брат!

Девочки напрашивались на приглашение, но Делия одну только Джессику приглашала погостить в Солтфорд-Холле, а подруга, как и она, сразу прониклась к Босуэллу абсолютной неприязнью.

— Извини, Делия: он, конечно, твой брат и все такое, но я его не выношу и не верю ему.

— Я тоже.

Обе прилагали все усилия, чтобы держаться от него подальше. Впрочем, Делия знала, что Босуэлл и не пытается практиковать свои гнусные штучки на Джессике. Он был слишком умен, чтобы гадить там, где живет.

В сумраке, царящем под сенью храма, оказалось трудно разглядеть, что находится на потолке, но когда глаза Воэн приспособились к полумраку, она увидела, что там действительно имеется изображение обнаженной женщины, с напускной стыдливостью взирающей на плотно сбитого мужчину в бархате и доспехах. Как могла Марджори уверенно утверждать, что это именно Венера и Марс? Затем Делия разглядела фигурку жирного купидона, парящего над головой богини. Купидона с шаловливо-порочным выражением на розовом лице, прилаживающего золотую стрелу к витиеватому луку.

Конечно, если ты богиня любви, тебе стоит лишь поманить пальцем — и готово: даже могущественный Марс падет к твоим ногам. Уж конечно, Венера была не такая дура, чтобы любить какого-нибудь мужчину больше, чем он ее. Счастливая старушка Венера!

Тот, кто любит, подставляет другую щеку. К черту, не станет она думать о Тео, особенно здесь, в этом, как выразилась Марджори, храме любви. Это было бы прямо как из слащавого любовного романа.

— Что с вами? Вам нехорошо? — Слова донеслись неожиданно, словно издалека. Делия моргнула и только сейчас поняла, что глаза ее полны слез. Она отерла их тыльной стороной ладони и встала.

На нее внимательно и с озадаченным участием смотрел Джордж.

— Простите, если вмешиваюсь. Я понимаю, внезапная печаль, какая-то потеря…

— Нет, не извиняйтесь. Никакой потери — по крайней мере, в том смысле, что вы подразумеваете. Просто неприятное воспоминание, заставшее меня врасплох.

Его лицо выражало сочувствие.

— Знаете, если бы вы сумели заменить грустное воспоминание другим, из счастливых времен, то почувствовали бы себя лучше.

— Если бы только человек мог распоряжаться воспоминаниями по своему усмотрению.

— Вы выглядите расстроенной. Обопритесь на меня. — Ученый подал руку. — Джессика сказала нам, что вы были нездоровы. Что-то с легкими. А знаете, человек действительно может управлять воспоминаниями. Меня научила этому мать, когда я был еще ребенком, а потом, знаете ли, я воспитывался у иезуитов, а они очень много уделяют внимания тому, что нужно и чего не нужно позволять своим мыслям. Иезуитский ум никогда не позволяет себе блуждать бесконтрольно.

— Иезуиты, — повторила Делия и почувствовала, что смеется. — Простите, просто у моего отца пунктик насчет иезуитов; он рассуждает о них как о каком-то особо зловредном виде черных тараканов — беспардонных и вредоносных. Папа читает много исторической литературы и… Извините. Это было невежливо с моей стороны.

— Вовсе нет. Я не иезуит; просто они передали мне бесценный дар — научили искусству думать, за что всегда буду им благодарен. Тем не менее — и прошу заранее меня простить, ибо советы постороннего редко бывают ко двору — и для нашего духа, и для здоровья опасно позволять мыслям и воспоминаниям бесконтрольно блуждать, превращая человека в свою игрушку.

— Нет же, вовсе не постороннего, — возразила Делия. — В нынешних обстоятельствах мы должны быть друзьями. И я этому рада. Во всяком случае, в отношении вас.