Дочь Мента - Екатерина Ромеро

Ну а после мое настроение меняется, когда я начинаю примерять наряды Виктории, в которых просто утопаю.

Какие бы ее туфли или вещи я ни надела, они мне не идут и на мне не смотрятся. К черту. Я красивая, знаю. Я на маму похожа. Она в этом возрасте тоже худой была, а потом стала очень красивой.

А дальше дело техники. Ножницы в руках, и тихо так в доме.

Пусть ей будет больно. Пусть Вика посмеется, как смеялась надо мной с утра. Вот им мой подарок.

Лучше всего режется шелк – или как это называется? Ножницы по нему проходят как по маслу, и вскоре я распарываю все платья Виктории. Все до одного. И ночнушки, и свитера, и жакеты, и еще какую-то фигню.

Короче, целой я оставляю одну только прекрасную форму Сергея и осторожно вешаю ее внутрь шкафа.

Когда же мрак рассеивается, я оказываюсь в их спальне среди горы порезанных шмоток, с ножницами в руках.

Стук, поворот ключа, слышу, как скрипнула дверь.

Мой подарок на Рождество удался. Они вернулись, и да, я попала.

На горячем спалилась просто.

Глава 23

Честно говоря, я просто затупила. Надо было как-то легче, быстрее спрятать следы, но я слишком увлеклась, а когда пришла в себя, стало поздно.

Они заходят вместе, и клянусь, стены начинают содрогаться от воплей Виктории. Она орет так сильно и истошно, точно бедная недорезанная свинья:

— О боже! Моя одежда! Что ты наделала, паршивка?! Ах ты мелкая сволочь!

Несется на меня как танк, но между нами становится Сергей, загораживая меня спиной.

— Вика, не кричи.

— Это платье – оно же стоило целое состояние! Отойди, дай пройти, Сергей, она все изрезала! Ненормальная, дикая девка! Господи, зачем ты ее приволок, лучше бы сдал в колонию, где ей самое место!

В отличие от женушки, Охотник спокойный как удав, и это пугает.

Я осторожно кладу ножницы, от греха подальше, и не знаю, то ли в окно сигануть, то ли просто раствориться в воздухе. Меня поймали на горячем, и эти слова про колонию… Они отрезвляют. Я понимаю, что мне трындец. Вопрос только в том, какое наказание мне будет.

— Иди к себе, Мила. Живо, – чеканит Волкодав, и я киваю.

Дважды повторять мне не надо, мышкой ретируюсь в свою нору. Быстро, на цыпочках просто, проходя мимо Сергея.

Оказавшись у себя, опускаюсь на кровать, жду своего приговора. Слышу, как за стеной истерит Вика-синявка. Она закатывает настоящий скандал, и, кажется, теперь мне и правда кранты, но я рада.

Я отплатила ей за тот ужас, что я пережила с аппендицитом. Пусть и ей будет хоть раз больно, хотя бы поймет, каково это.

— Ты совсем одичала или как?!

Сергей вламывается без стука, едва не снося дверь с петель. Быстро вскакиваю с кровати, видя, как он расстегивает ремень, вынимает его и, сложив вдвое, с силой сжимает в руке.

— Я не виновата. Так вышло!

— Ты изрезала все вещи Виктории. Как это “так” вышло?!

— Она сама виновата! Это она сказала, что у меня рак! Мне было больно! Весь день, вам не понять, вы не знаете, что это такое! А потом ваша синявка меня часто не кормила, только при вас! И платье это уродское. Она купила его мне, чтобы изуродовать! Вика специально все это, специально!

Голос сбивается, но пасовать я не стану. Ощущение такое, точно мы в зале суда и я сейчас себя защищаю. А Сергей судья и прокурор в одном лице. Он не пожалеет меня, не пощадит.

Я вижу в его взгляде эту злость. И еще кое-что. Разочарование. Точно игрушка вышла из строя и ею теперь сложнее управлять.

— Почему вы так на меня смотрите?

— Я думал, ты умнее.

— А я думала, вы умеете меня слышать! – выпаливаю, сжимая руки в кулаки. Я уже учу право, но еще недостаточно для того, чтобы бросать ему так с ходу цитаты.

Тяжело дышу. Чувствую, что между нами пропасть. Что бы я сейчас ни сказала, Сергей все равно будет прав. Я обидела его женушку, вот он и бесится, к черту.

— Значит, так: никаких игр во дворе с собаками и телевизора больше тоже. Ты сидишь и учишь лекции. Выходишь только поесть. Все!

— Вы просто палач! Своего сыночка так не наказываете!

— Мой сын ведет себя адекватно, в отличие от тебя.

— Да он курит траву, когда вы уходите, а женушка ваша бухает, как последний синяк! Они тут все хорошие только при вас! Они не настоящие, маски только носят! Глаза протрите, вы ни черта не видите, ни черта просто!

— Не ругайся!

— Да что не ругайся?! Ненавижу все это, я этого не просила! Ни Рождества, ни преподов, ни подарков – ничего!

— Заткнись. Думай, что говоришь.

— А я и думаю! Видать, не зря мой отец вам все это сделал, вы сам плохой и все это заслужили! Вашему брату было бы стыдно за вас! Ненавижу вас, ненавижу, ай!

Он ударил. Резко, жестко и очень больно. Я не хотела, не предвидела, слишком много взяла на себя и теперь чувствую, как щеку опалило пламя.

Пощечина. Тяжелая рука, и самое главное то, что я не ожидала. Не думала, я не была готова.

Честно, я не знаю, что случается в этот момент. Отец лупил меня не раз чем попало, и ничего, все было нормально, а тут что-то резко идет не так.

Меня пошатывает, я не удерживаюсь на ногах, меня подрезает словно, в глазах темнеет.

Как какой-то приступ случается, страшно. И все бы ничего, отец в разы жестче меня бил, но сейчас я просто испугалась. Я испугалась Волкодава, потому что вспомнила лес. И его в том лесу проклятом, и ружье то ужасное, и лед.

Дышать нечем, вот реально я просто падаю и не могу сделать банальный вдох.

Тело пробирает дрожь, мне уже даже не больно, но я не могу дышать. Не могу – и все тут, не получается.

Вижу только Сергея. Смутно, размыто, нечетко. Перед глазами все плывет и качается. Он убьет меня сейчас, не будет ждать еще. Я сама, сама виновата. Я