Одержимость - Джулия Сайкс

Воспоминание вспыхивает в голове — та вспышка ярости, когда я избил вора. Животное наслаждение от удара, хруст костей под кулаками, кровь... Чистый экстаз. До тех пор, пока я не поцеловал Эбигейл. Это было сильнее. Опьяняющее. Она — моя новая зависимость.

— О чём ты думаешь? — её голос вырывает меня из мрачных фантазий. Нежный, с лёгкой настороженностью.

Я мгновенно возвращаюсь к реальности, скрываю оскал, приглушаю напряжение в челюсти и дарю ей мягкую, спокойную улыбку.

— Думаю, что ты закажешь на десерт, — говорю я, делая голос почти ленивым. — Что-нибудь с клубникой?

Её смех — как чёртов звон бокалов шампанского. Лёгкий. Идеальный. Она расслабляется, подстраивая шаг под мой, как будто это естественно.

— Сегодня без дайкири, — говорит она. — Завтра рано вставать. Но, думаю, что-нибудь шоколадное. Надеюсь, у них будет арахисовое джелато.

Тон её голоса меняется. Он становится глубже, почти бархатным. Как будто она уже ощущает вкус этого десерта на языке. Меня пробирает. Я знаю, как она любит это сочетание — видел у неё в холодильнике банку арахисового масла и бельгийское мороженое, когда вломился в её квартиру. Но сейчас я представляю, как она ест их вместе, как закрывает глаза от удовольствия... И это возбуждает меня почти так же, как звук её вздоха, когда я провёл пальцами по её спине в тот вечер.

— А ты? — спрашивает она, снова смотря прямо на меня. Такая открытая, бесхитростная. Я жажду этой искренности.

— Думаю, должен попробовать то, что нравится тебе, — отвечаю. — Шоколад и арахисовое масло — очень по-американски.

Она смеётся и склоняет голову к плечу:

— О? А что бы ты заказал у себя дома в Англии?

— Мистер Виппи, — бросаю я с ухмылкой.

— Что?

Я качаю головой:

— Мороженое, которое мы ели на побережье. Ничего особенного. Но твоё сочетание звучит слаще.

На самом деле я не люблю сладкое. Десерты меня не соблазняют. Еда — это топливо. Но если Эбигейл получает удовольствие от этих вкусов — я хочу попробовать. Хочу знать, что заставляет её стонать даже от мороженого.

— Ты часто бывала на пляже, когда росла? — спрашивает она, пока мы ждём, чтобы перейти дорогу.

— Северное море не такое, как Атлантика, — отвечаю сдержанно. — Холодно. Ветрено. Я не особо любил пляжи.

— А я — да, — говорит она мечтательно. — Мы проводили всё лето на побережье, в Джорджтауне. Это воспоминания детства.

Я киваю. Её глаза искрятся. Она живёт эмоциями — настоящими. Это трогает меня сильнее, чем я готов признать.

— Ты была в Уитби? — спрашивает она, её голос становится ещё мягче. — Я очарована этим местом. Аббатство вдохновило «Дракулу». Фото в сети — просто волшебные.

Я моргаю. Уитби — мрачное, промозглое место из моего детства. Рыба с чипсами, соль на губах, ветер, пронизывающий до костей. Но я не разрушаю её иллюзии. Пусть думает, что это сказка. Её мечтательность — одна из причин, по которой я не могу отпустить её.

Потому что когда она заглядывает в заброшенные аббатства и ищет в них романтику — я смотрю на неё и вижу дом.

Мой.

— Я не должна удивляться, что тебе нравится «Дракула», — говорю я вместо этого.

Я начинаю чувствовать более темную тему в её любимой литературе. Я уже знаю, что она идеальна для меня, и я наслаждаюсь каждым новым откровением о её запретных желаниях.

Светофор на перекрестке загорается зеленым, и мы заканчиваем идти по короткому расстоянию до десертного бара.

— Должна признать, что была удивлена, когда ты зашел в кафе с экземпляром «Эдди ЛаРю», — говорит она. — Что заставило тебя взять эту книгу?

— Это бестселлер, не так ли? — я говорю плавно, скрывая странное, сбивающее с толку ощущение, что тротуар просто опустился на два фута под моим следующим шагом.

Почему я не подумал, что она может спросить меня об этом?

Я умудряюсь небрежно пожать плечами. — Я просматривал книжный магазин, и мне показалось, что предпосылка звучит интересно.

Мы подходим к Delia's Dessert Bar, и я, как положено, открываю перед ней дверь, позволяя войти первой. Буря утихла, воздух стал душным от тепла, а туристы, ожившие после грозы, выстроились в длинную очередь за мороженым. Слишком много людей впереди, чтобы я мог воспользоваться моментом и отвлечь Эбигейл немедленным заказом.

Она всё ещё смотрит на меня своим ясным, слишком проницательным голубым взглядом. Она открыта — до наивности. Но ощущение, будто она видит больше, чем должна, задевает что-то в моей груди. Неуверенность? Беспокойство? Мне не нравится, как это ощущается.

— Ты обычно читаешь художественную литературу? — спрашивает она. — По какой-то причине я представляла тебя с автобиографией какого-нибудь политика в руках, а не с Эдди ЛаРю.

Я качаю головой и позволяю себе насмешливую, почти презрительную усмешку.

— Ты права, я предпочитаю документалистику. Но не чужие мемуары и самовлюблённые бредни. Мне ближе физика. Особенно астрофизика.

Она улыбается, но её улыбка вдруг становится мягче, печаль проскальзывает в уголках губ.

— Наука — не моя сильная сторона, — произносит она с лёгкой грустью. — Я всегда больше тяготела к искусству.

Она видит мир так, как я раньше не замечал. Её картины — порой мрачные, пугающе точные — цепляют. Я видел их. Она прячет их в шкафу, как будто стыдится. Но я восхищаюсь её взглядом. Просто пока рано говорить об этом вслух.

— Мне нравится разбираться, как устроен мир, — объясняю я. — Знание — это сила. Но начинаю понимать, что искусство — это тоже сила. Своеобразная, тихая... но не менее опасная.

Наши взгляды пересекаются, и я вижу, как её щёки вспыхивают тем самым оттенком розового, который мне чертовски нравится. Он будто создан, чтобы дополнять цвет её глаз. А холодный фиолетовый локон у виска делает её ещё более нереальной.

Я почти поддаюсь порыву прикоснуться к ней, к её щеке, к этому румянцу... но сдерживаюсь.

— Если ты обычно читаешь документалку, — спрашивает она, её голос чуть дрожит, — что заставило тебя выбрать Эдди ЛаРю?

Она не отступает. Не отпустит.

— Если хочешь узнать, тебе придётся сначала рассказать, что тебе самой в ней нравится, — отвечаю я, намеренно оттягивая момент, когда придётся сочинять убедительную версию. Не могу сказать ей, что выбрал книгу только потому, что она ей нравится.

Она закатывает глаза, пытаясь изобразить раздражение, но это больше похоже на сбивчивый выдох.

— Мне что, умолять?

Я усмехаюсь и позволяю себе лёгкое прикосновение к её запястью. Указательный палец едва касается кожи — ровно настолько, чтобы ощутить учащённый пульс.

— Пока не слышу, как ты это делаешь, — говорю низко.

— Могу ли я принять ваш заказ? —