Екатерина Красавина - Право первой ночи

— Нет.

— Так не бывает. Человек не может двадцать четыре часа быть застегнутым на все пуговицы. Время от времени он расслабляется и начинает рассказывать о себе, своей семье, увлечениях.

Теоретически это было так. Но как ему объяснить, что Ольга была другая. Что она никогда не расслаблялась, а была, как сжатая пружина. Ольга всегда оставалась самой собой: четкой, подтянутой, собранной.

— Ольга была не такой, как все.

Майор поднял брови и заинтересованно посмотрел на меня.

— Понимаете, Ольга не была мягкой женщиной. Она была собранной, хладнокровной. И никогда не теряла головы. Правда, я знала ее совсем немного. Но наши беседы не выходили за рамки официальных контактов. Только один раз мы вместе попили чай и нормально поговорили.

— И о чем вы беседовали?

Она сказала, что матери становится все хуже и хуже и она не знает, что делать дальше. — Сплетничать о семейных проблемах шефа я не собиралась. Что-то еще неясно мелькнуло в моей голове. Но что? Я мучительно потерла лоб.

— Вы что-то вспомнили?

— Заболела голова, — соврала я. Эту вещь мне надо было попытаться вспомнить самой. В другой обстановке. Не спеша. Может быть, она имела значение, а может быть, и нет. И это тоже я должна была решить сама. Без подсказок со стороны.

— Негусто, — подытожил майор. И разочарованно посмотрел на меня.

В ответ я лишь слегка пожала плечами, как бы говоря: рада сказать больше, но не могу. Мелка копилочка.

— А о своей личной жизни Ольга не говорила?

— Что? — Я чуть не поперхнулась, представив, что Ольга будет откровенничать со мной на эту тему. Это была бы уже не Ольга, а хорошенькая куколка Барби, изо рта которой сыпятся откровения на тему: я и мой парень Кен. — Нет. Мне кажется, что у нее никого не было, — не зная почему, выпалила я.

— Это ваши догадки или они на чем-то базируются?

— Догадки.

— Жаль! Еще один вопрос. Ни для кого не секрет, что секретарши обычно совмещают свою профессию с секс-услугами. Между Ольгой Буруновой и Викентьевым были отношения подобного рода?

— Нет.

— Вы уверены в этом?

— Да.

— Почему?

В самом деле — почему? Но как объяснить майору свои женские ощущения? Когда люди спят вместе, в их глазах, интонациях всегда проскальзывает нечто, какая-то сексуальная искорка, интерес друг к другу. Между Ольгой и Викентьевым не было ничего похожего. Но как сказать об этом Губареву?

— Я бы заметила это.

— Женская наблюдательность? — усмехнулся майор.

— Наверное.

— А говорила ли Бурунова что-нибудь о Викентьеве? О его жизни, врагах, проблемах?

— Я уже говорила, что общалась она со мной в основном на профессиональные темы.

— Если что-то вспомните, позвоните. — И майор протянул мне свою визитку.

— Хорошо.

— Жду звонка. — Потом майор остановился напротив меня.

— Где ее ящик? Личное место?

— Вот. — Указала я рукой на стол, за которым сидела.

Майор раскрыл большой черный пакет и аккуратно сложил туда содержимое трех ящиков: Ольгины бумаги, темно-синюю пудреницу, какую-то мелочь, вроде одноразовых носовых платков, пару записных книжек. И тогда я окончательно поверила в то, что Ольга уже никогда не вернется.

Ночь я спала плохо. Мне снилась убитая Ольга. При этом она сидела за своим рабочим местом и набирала текст на компьютере. Я видела ее со спины. Ее прямая спина всегда вызывала во мне смутное восхищение. Сразу было видно, что человек — не мямля и не размазня. Прямая спина, разворот плеч. Ольга сидела и печатала, а я входила в приемную и с глупым возгласом бросалась к ней:

— Оля! Ты вернулась? С тобой все в порядке? — Она поворачивалась ко мне и смотрела своим обычным взглядом: полупрезрительным, полувысокомерным.

— Естественно! И тут я видела, что у нее на шее — кровавый шрам, который у меня на глазах становится все шире и шире… И наконец ее голова отделяется от туловища и свободно парит в воздухе. И я кричу, кричу…

— Аврора! — Надо мной склонилась Ника. Она трясла меня за плечо. — Да проснись же! Сейчас соседи прибегут.

— А? Что? — спросонок пробормотала я.

— Чего ты орешь как резаная? Приснилось что?

— Приснилось…

— Полоумная! Засыпай и больше не ори!

— Попробую!

— Да уж постарайся, сделай милость. — В голосе Ники звучит насмешка.

— Да пошла ты! — разозлилась я. — Человеку плохо, а ты тут подкалываешь.

Но Ника ничего не ответила. Она в последнее время стала вообще какая-то странная. То ли крыша окончательно съехала, то ли влюбилась. А впрочем, это почти одно и то же.

На другое утро я старалась изо всех сил сконцентрироваться на работе. Но думала об Ольге, о том, кто ее убил. Зачем?

Меня спасало только то, что работы было немного. Иначе я наделала бы кучу ошибок. Видно, летом у всех наступает мертвый сезон. И наша контора не была исключением.

В обеденный перерыв я встала и пошла в соседнюю комнату, которая еще недавно была моей. А сейчас я узурпировала Ольгино место. Заняла пустующий трон. Но где-то нет-нет да и мелькала спасительная мыслишка, что это все кошмарный бред и Ольга скоро вернется. Не то чтобы я к ней как-то особенно привязалась. Нет. Стервой она была порядочной. И в начале моей работы попила из меня немало крови. Просто смерть по молодости лет казалась мне неким вопиющим абсурдом. Мне хотелось восстановить нормальное течение жизни. Привычное: Ольга на своем месте, я — на своем.

В комнате я села на диван и вытянула ноги. Вспомнилось, как еще недавно мы с Ольгой чаевничали. На какое-то время она расслабилась и сняла свою маску железной деловой женщины. И я увидела другую Ольгу. Увидела растерянность в ее глазах и услышала дрогнувший голос, когда она говорила о своей матери…

Мне захотелось выпить чашку чая. Я поставила чайник и вспомнила, что в шкафу лежат печенье и конфеты. Когда я распахнула дверцы шкафа, то на меня свалилась толстая книга и больно ударила по правой руке. Я подняла книгу, упавшую на пол, и повертела ее в руках. Лесков. «Тупейный художник». «Это же книга, которую Ольга купила матери, но не успела отдать».

Я положила книгу обратно на полку, но потом подумала, что, наверное, надо отнести ее адресату. Бедной матери будет приятно получить последнюю весточку от дочери, которая была так чутка и внимательна к ее просьбам. Я обернула книгу в газету и положила к себе в сумку. И это явилось причиной самых невероятных событий, последовавших за моим невинным поступком.

Если бы я была умудренным жизнью человеком, то никогда бы не пошла передавать больной женщине последний привет от дочери. Я бы знала, что это вызовет новый приступ слез, рыданий и причитаний. Но я была так глупа и непонятно на что рассчитывала. На то, что бедная женщина обрадуется моему приходу?