Джулия Баксбаум - Ненависть

Или, возможно, Рут послужит мне новым «Волшебным шаром № 8»[49], с которым я приму ряд жизненно важных решений, ведь тот, которым я пользовалась больше десяти лет, похоже, испортился. Он выдал мне ответ «Выглядишь хорошо», когда я спрашивала у него, следует ли мне принять приглашение на работу в АПТ, а также когда я спрашивала, расставаться ли мне с Эндрю. И привел меня туда, где я нахожусь сейчас.

Сегодня, когда я поинтересовалась у него, займет ли Рут его место, он дал мне другой ответ из двух слов: «Весьма сомнительно». Весьма сомнительно? Я встряхиваю его опять и читаю: «Ответ неясен. Попробуй еще раз». Я пробую еще, как он мне и советовал, но, получив три раза подряд один и тот же ответ, понимаю, что должно произойти нечто из ряда вон выходящее. Рут умрет. Именно об этом говорит мне «Волшебный шар № 8» сквозь свое небьющееся пластиковое окошко. Однажды, вероятно, в ближайшие пять лет, — или десять, если нам повезет, — Рут обязательно умрет, и тогда я пойду на ее похороны и, может быть, даже брошу горсть земли на ее гроб. Интересно, это принято на еврейских похоронах? Швырять землю в могилу горстями? А потом я проснусь на следующее утро — не важно, бросала я землю или не бросала, — в мире, где нет Рут, в безРутном мире, и отправлюсь по своим делам. И сделаю вид, что все в порядке, дела мои обстоят прекрасно, а старики умирают каждый день.

— Ненавижу праздники, — говорит Рут вместо приветствия, когда мы встречаемся с ней перед «Блумингдейлс» ровно в 13:30. Я взяла себя в руки, приняла душ и накрасилась, чтобы скрыть тот факт, что я плакала. Я очень надеюсь, что Рут не спросит, почему у меня красные глаза, ведь я не смогу ей объяснить, что последние два часа провела, мысленно составляя ее некролог. Мне отчего-то кажется, что она меня не поймет.

— Посмотри на всех этих людей, переполняющих город. Мне хочется сказать им, чтобы они возвращались домой и дали мне возможность спокойно купить, что нужно, — ворчит она и берет меня под руку, чтобы орды покупателей не могли нас разъединить.

Я набираю побольше воздуха и стараюсь запомнить в ней каждую мелочь. Тепло ее шерстяного жакета у меня под рукой; запах ее духов «Шалимар», которые, как оказалось, пахнут несколько иначе, чем у моей бабушки; звук ее голоса. Как только мы попадаем в магазин, мое внимание мгновенно отвлекается на множество всевозможных раздражителей и я досадую, что они мешают мне полностью впитать Рут. Сегодня я буду держаться несгибаемо и обязательно внесу Рут в свою память, чтобы, когда она уйдет, я не осталась пустой.

Но я не могу сосредоточиться среди мерцающих огней, запахов парфюмерии, всех этих локтей, зонтиков, этого долбаного «северного оленя Рудольфа с красным носом», всяческих мам и их дочерей. Особенно мам и дочерей — праздничная реклама того, что я не могу иметь и купить. Ходячий рекламный щит всех мелочей, которые я уже забыла. Или никогда не пыталась вспомнить.

Я смотрю на Рут и сжимаю ее руку немного крепче. Она кажется мне неким изолятором. Она ведет меня через универмаг, сквозь толпы людей, а затем делает круг, возвращаясь на то место, с которого мы начали.

— Что скажешь, если мы забудем про шопинг и вместо этого пойдем куда-нибудь перекусим? — спрашивает Рут и тащит меня вниз, в кафе, еще до того как я успеваю ответить.

— Да, конечно. — Сегодня я не могу здесь находиться. Теперь я это понимаю. Я задыхаюсь среди тысяч покупателей, каждый из которых с голодным видом хватает товары и яростно ставит галочки в бесконечном списке тех, кого нужно одарить. Я замечаю мужчин, приобретающих вещи для своих возлюбленных и жен. Дочерей, выбирающих подарки родителям, отчимам и мачехам, братьям и сестрам. Сводным братьям и сестрам. Кузенам и кузинам. Любовникам и любовницам.

Мой перечень настолько короткий, что его даже не нужно записывать.

— Выглядишь ужасно, — говорит мне Рут, когда мы усаживаемся друг напротив друга в переполненном кафе. Обстановка тут хоть и шумная, но сдержанная. Здесь уже нет ощущения того коллективного безумия, готового вот-вот взорваться.

— Спасибо. — Мне нравится, что Рут так близка мне, что свободно говорит подобные вещи. — Я и чувствую себя так же.

— Правда? — спрашивает она без напора.

— Правда. Я скучаю по Эндрю. Он говорит, что не хочет больше со мной общаться.

— Тебе, должно быть, больно.

— Да. Но я ведь сама этого хотела, верно?

— Думаю, да. Только от этого легче не становится.

— Не становится. А еще, знаете, я тяжело переношу праздники.

— Я тоже, — говорит она. — В это время года я сильнее всего скучаю по Ирвину.

— Какой он был, ваш Ирвин?

— Это странно, но я терпеть не моту описывать его другим людям, потому что не могу показать его должным образом. Если просто перечислить черты его характера, это не даст полного представления о нем. В действительности он был mensch[50]. Ты знаешь это слово?

Я киваю.

— Да, таким он и был. Хорошим, умным, добрым. Но застенчивым, очень застенчивым. Я всегда разговаривала за нас обоих. Его родители выехали из Германии перед самой войной и поселились в Бруклине. В это трудно поверить, но они переехали на квартиру прямо по соседству с моими родителями, и мы вместе росли. Ему были знакомы все мои воплощения — когда я была тощей школьницей, когда я была злющим обвинителем, когда я села на судейскую скамью. Сейчас мне тяжело, потому что он так и не познакомился с моей нынешней версией — с Пожилой Дамой Рут.

— Вы имеете в виду Рут, которая «надирает задницы» и «не берет пленных» в покере?

— И эту тоже. Она бы произвела на него впечатление. Знаешь что? Я думаю, праздники тяжелы для всех. Мы все разыгрываем одно большое шоу. Праздники — это замысловатый способ сказать всему миру, что у тебя все хорошо. Если у тебя есть кому делать подарки и есть вечеринки, на которые можно пойти, значит, в жизни у тебя все в порядке, верно?

— Думаю, да.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы кто-то смеялся на похоронах? — непонятно почему спрашивает меня Рут, и я начинаю подозревать, что она каким-то образом узнала, как я себя вела со своими друзьями после поминок по моей маме. Когда мы хохотали в углу, истерически и пронзительно, потому что больше ничего не умели делать.

— Да. — Поскольку это Рут, я рассказываю ей подробнее. — После похорон мамы я смеялась. И что удивительно, это действительно казалось забавным. Даже веселым. Происходящее было настолько нелепо, что могло быть только комичным.

— Вот именно. Я думаю, что люди занимаются тем же на праздниках. Они тщательно обставляют их индейками, умными подарками, литрами яичных коктейлей и хохочут, хохочут, но в конце концов все равно встают из-за стола и исчезают. И приходится либо смотреть на пустые стулья и смеяться, либо не садиться за стол вообще. Я бы скорее выбрала последнее, — говорит она решительно, словно выносит свой вердикт. Виновен или невиновен.

— Вы имеете в виду, что мне пора занять место на празднике?

— Да, но я также хочу сказать, что этот смех в итоге обязательно превратится в настоящий, если ты позволишь этому случиться. И не нужно бояться. Ты должна бороться за это. И всегда будут пустые стулья, ничего не поделаешь. Эмили, я должна тебе кое-что сказать, — заявляет вдруг она, и я думаю: «Ну вот, она собирается сообщить мне, что умирает».

— О’кей. — Я набираю побольше воздуха, чтобы успокоиться. «Все будет в порядке. Ты справишься. Ты делала это и раньше».

— Джеку становится все хуже. Я думаю, мы его теряем. — Я сбита с толку. Я знаю, что мы теряем дедушку Джека; я видела, как он исчез. Но я все же хочу убедиться, что правильно все поняла, потому что, когда она впервые попыталась завести со мной разговор на эту тему, я ее не услышала.

— Что вы конкретно имеете в виду? Объясните, пожалуйста.

— Он умирает, Эмили. От чего-то другого. Он мало ест. Врачи считают, что это может быть рак кишечника. Но точно они не знают.

— Я звонила ему каждый день, и он мне ничего не сказал. Он говорил, что чувствует себя хорошо.

Я сижу, опустив глаза, и разрываю салфетку на длинные белые полоски.

— Вы разговаривали с его врачом? — Первым делом я уточняю конкретные вопросы. Всегда начинаю с того, что проще.

— Да. Она заходила пару дней назад, когда я была у Джека. По всей видимости, твой дедушка отказался делать колоноскопию, поэтому врачи не могут сказать определенно, с чем связано его состояние. Но все указывает именно на рак. — Моя салфетка уже давно превратилась в сотню белых кусочков.

— А они могут сказать, сколько ему еще осталось? — Я спрашиваю просто потому, что я, по идее, должна этим поинтересоваться. Хотя и не уверена, что срок имеет какое-то значение. Мы с дедушкой Джеком уже прошли формальное прощание, и отсчет времени начался. Он проживет еще достаточно долго. Достаточно.