Джулия Баксбаум - Ненависть

— И да и нет. Я хочу сказать, я не знаю, чем буду заниматься, если уволюсь. Моя работа дает определенность в отношении того, кто я есть, — объясняю я. — Когда люди спрашивают обо мне, можно ответить, что я юрист. Это, по-моему, проблема отличительного признака. Другого-то у меня нет.

— Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Я — судья, именно так я и говорю. Даже несмотря на то, что в настоящее время я — пожилая дама, живущая в доме престарелых. Даже несмотря на то, что все вердикты, которые я выношу сейчас, касаются только ежемесячного конкурса пожилых талантов. Ты знаешь, что Джек тоже выступал там пару месяцев назад? — Рут улыбается, и это преображает черты ее лица. Круглые скобки выгибаются в другую сторону, а запятые превращаются в апострофы. Теперь она выглядит как женщина, которая ни о чем не жалеет.

Я пытаюсь вспомнить комедийную программу дедушки Джека в разговорном жанре, но в голову не лезет ни одна шутка. Я только слышу общий ритм фраз и вижу, как он репетирует ее в придорожной закусочной, в узком проходе между столиками, а мы с Эндрю присутствуем в качестве зрителей. Мы аплодировали ему стоя.

— Да. Рут, а как вы определили, кем хотите быть? — спрашиваю я, но это не совсем то, что я желала знать. На самом деле мне хотелось, чтобы она сказала, когда я наконец стану тем, кем хочу.

— Я и до сих пор этого не знаю, дорогая, — заявляет Рут, отвечая на оба моих вопроса сразу, а затем откидывает голову назад и искренне хохочет безо всякого стеснения. — Я не шучу. Я с этим еще не определилась. Но только не говори ничего моим дочерям. Я вру им каждый день. Обещаю, что это когда-нибудь случится. Просто чтобы они спокойно занимались своими делами. Но позволь мне открыть тебе один маленький секрет, потому что, я думаю, ты сможешь сохранить его. — Она наклоняется ко мне и шепчет на ухо: — Все родители врут своим детям. В этом наш долг. Но проблема в том, что, как мне кажется, очень немногие из нас осознают свои поступки. Большую часть времени мы ходим вокруг да около, сбитые с толку и очень одинокие. Возможно, именно так сейчас чувствует себя Джек.

Имя моего дедушки, который пропал, потерялся или заблудился, я воспринимаю как легкий удар кулаком в живот, некое напоминание о том, что у меня есть, чего нет и что я, вероятно, скоро потеряю. Теперь мы идем через небольшой парк, и, хотя я продолжаю повсюду высматривать дедушку, я уже не совсем уверена в том, кого именно ищу. Выглядят ли люди как-то иначе, когда они теряются? Может, он как-то замаскировался на детской игровой площадке, среди островков травы, или прикинулся бездомным, лежащим на парковой скамейке?

— Эмили, ты должна уяснить, что все мы приходим к этому постепенно, по ходу дела, — говорит она, широким жестом поясняя, что она имеет в виду и наши повсеместные поиски тоже. Я киваю и решаю припрятать этот совет куда-нибудь, чтобы воспользоваться им потом, когда он мне понадобится. Все мы приходим к этому постепенно. Рут переводит дыхание, прерывается на мгновение, словно что-то для себя решая, а затем поправляет прическу. Она поднимает на меня глаза, на этот раз с улыбкой на лице.

— Но есть одна вещь, которую я просто обязана сказать тебе. — Она подается вперед, как будто готовясь к важной речи. «Она видит мой голодный взгляд, — думаю я. — Она знает, что я нуждаюсь в ее помощи».

— Да, — говорю я в страстном ожидании потока наставлений.

— Звонили из 1985-го и просили вернуть платье.

Мы хохочем так громко, что на нас оборачивается пара человек на улице, как будто поднятый нами шум может причинить вред, худший, чем воздух в Бронксе. Но это так приятно — сбросить часть напряжения и хотя бы ненадолго забыть о нашей миссии.

В конце парка мы снова сворачиваем налево, замыкаем периметр, как говорят в сериалах про полицейских. Во время наших поисков я стараюсь не проверять постоянно свой сотовый, хотя ни полиция, ни мой отец не звонили. Мы еще немного говорим о моей работе, и я даже рассказываю ей кое-что о разрыве с Эндрю. Впрочем, я не упоминаю о том, что произошло вчера вечером. Рана еще слишком свежа, и я стесняюсь собственной самонадеянности. Я могу сослаться только на то, что была пьяна. Это единственное оправдание моего идиотизма, которое приходит мне в голову.

Я замечаю закусочную на углу, не нашу, но похожую, с тем же запахом жира, лампами дневного света и коробкой пирожных на стойке. Я веду Рут туда, молясь, чтобы дедушка Джек сидел где-нибудь здесь, решив, что на улицах слишком пустынно и лучше укрыться в шуме ресторанчика. «Именно сюда я пошла бы сама, — рассуждаю я. — Именно сюда я бы и отправилась, чтобы меня нашли. В место, где гремят тарелки, играет музыкальный автомат и плачут маленькие дети, которых тошнит на высоких стульях. Это место, где можно найтись и потеряться». И действительно, спрятавшись в одной из кабинок, спиной к нам сидит мужчина в матерчатой кепке, который со спины — клетчатая рубашка, редеющие седые волосы на затылке — очень похож на моего дедушку. Только он гораздо, гораздо меньше ростом. Я показываю Рут на него.

Мы подходим к дедушке Джеку медленно, чтобы он не испугался, но когда мы приближаемся, на его лице нет и намека на облегчение в связи с тем, что его нашли; он только счастлив увидеть нас. Моя первая мысль: «Спасибо, что ты не умер».

— Что ж, привет. Две мои самые любимые женщины. Присаживайтесь, — говорит он, приглашая нас жестом в кабинку. Мы с Рут переглядываемся, без слов решая, как нам к этому относиться и как вести себя с ним. Мы проскальзываем за столик с противоположной стороны и обе садимся к дедушке лицом.

— Ну, и чем же мои девочки занимались сегодня? Ты уже помыла свой «кэдди», Марта? — спрашивает он Рут, глядя прямо на нее, но видя почему-то мою бабушку. Рут только кивает; она, вероятно, немного шокирована, но в основном, думаю, просто расстроена.

— А ты, моя дорогая, как у тебя идут дела? Пожалуйста, скажи моему сыну, чтобы он поторопился и накачал тебя. Я хочу внуков, — говорит дедушка Джек, глядя на меня и тихонько посмеиваясь. Он принимает меня за мою маму.

Мне хочется смеяться с ним, но это чувство, едва появившись, конечно, тут же тает, лишь на миг позволив уйти от неодолимой зыбкости того, что я стала частью его галлюцинаций, от печали, переполнившей меня, потому что тот, кого я люблю, забыл о моем существовании. На наших глазах он тоже тает в результате каприза его воображения. В настоящий момент он живет во времени, когда я еще не родилась.

— Дедушка? — зову я. — Ты в порядке? Мы все искали тебя. — Я решаю, что лучший выход в данной ситуации — не обращать внимания на его слова и попробовать уговорить его своими. — Мы очень беспокоились. — Я сдвигаю брови, подчеркнуто стараясь выражением лица продемонстрировать нашу тревогу, которую он мог не почувствовать.

— Брось, не говори глупости. — Он делает пренебрежительный жест, как будто мои речи не имеют никакого смысла. Я не уверена, узнал ли он меня как Эмили, и я одновременно отчаянно хочу и боюсь выяснить это. Затуманенность его сознания по-своему успокаивает. Может быть, мне удастся убедить себя, что он в порядке, что сегодня утром произошла лишь временная потеря связи с реальностью. Люди выздоравливают.

— Джек, мы подключили к поискам полицию. Нельзя так просто уходить. Я переживала. Нянечки тоже волновались. — Рут пытается взглядом вернуть его к действительности. Это не помогает. Мой дедушка просто смотрит на нее и непонимающе пожимает плечами. Непроизвольное, почти комическое движение.

— Ой, отстань, Марта. Вечно ты беспокоишься по пустякам. Все хорошо. Я только отлучился посмотреть раунд гольфа. — Его акцент тоже изменился. Стал глубже, ближе к нью-йоркскому. — Видишь, Шарлотта, твоя свекровь вечно цепляется ко мне без причин. Ты же отпускаешь моего сына проветриться время от времени? — Мне нечего на это сказать, совсем нечего, потому что сердце мое разбито из-за того, что сокрушенным оказался дедушка Джек. Может, я и не доктор, но вполне разбираюсь в диагнозах. Все мы разбираемся. Мы с Рут думаем об одном и том же: «Вот как, значит, выглядит болезнь Альцгеймера». А затем еще одна молчаливая молитва, которая мало отличается от утренней: «Пожалуйста, пусть он вернется назад. По крайней мере, хотя бы ненадолго».

Два часа спустя мы сидим в комнате экстренной медицинской помощи; дедушка Джек выглядит крошечным со своими тощими ручками и ножками, торчащими из больничного халата. Он сидит, свесив ноги с койки на колесиках, и в замешательстве оглядывается по сторонам.

— Что мы здесь делаем? — спрашивает он примерно каждые пятнадцать минут. Он появляется в настоящем и уходит, нет, скорее, он мечется туда-сюда между давно прошедшим временем и сегодняшним днем. Когда он исчезает, мы с Рут стараемся этого не замечать и просто делаем вид, что его слова имеют смысл в контексте нашего разговора.