Джулия Баксбаум - Ненависть

— Мы направили две наши патрульные машины в рейд по улицам. Мисс Пратт, я уверен, что мы очень скоро его найдем, — говорит один из полицейских; его рука небрежно лежит на бедре, чуть повыше кобуры с оружием. «Он мог бы пристрелить меня прямо сейчас, — думаю я. — Крутануть пистолет на указательном пальце, как это делают в старых вестернах, и пристрелить меня. Что нужно сделать, чтобы спровоцировать его? Может, заорать, насколько хватит легких?»

— Ты связалась со своим отцом, дорогая? — спрашивает Рут.

— Я оставила ему несколько сообщений по дороге сюда, но потом получила от него голосовую почту. Он может быть уже в пути. По крайней мере, я на это надеюсь. — Я как бы пытаюсь извиниться за то, что я здесь единственный представитель семьи. Я чувствую себя совершенно неадекватно стоящей передо мной задаче.

«Я могу решить эту проблему, — уговариваю я себя. — Ради бога, я училась в Йельской школе права. Всего-навсего пропал восьмидесятилетний старик. Я с этим разберусь».

— О’кей. Что от меня требуется? Может быть, поискать его на улицах? Я должна чем-то заняться. — Мой голос остается уравновешенным. Судя по нему, я держу себя в руках. «С дедушкой Джеком все будет хорошо. Все должно быть хорошо».

— Мэм, я думаю, что вам лучше бы остаться здесь с мисс Вассерштайн. Она предоставила нам недавнее фото, и несколько нянечек вызвались помочь нам. У них есть кое-какие соображения относительно его любимых мест. Не волнуйтесь, как только мы его найдем, я вам сразу же позвоню. — Я обратила внимание на то, что он сказал «когда», а не «если», что меня несколько успокоило. «Они обязательно его найдут».

— У меня есть мобильный. Вы сможете позвонить мне в любой момент, когда я буду в городе, — говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти, но тут Рут берет меня за руку, одновременно мягко и властно.

— Разреши мне пойти с тобой, — просит она и по секундной задержке с ответом догадывается о моих опасениях по поводу того, что из-за нее придется идти медленнее. — Прошу тебя.

— Конечно, да, разумеется.

Мы оставляем двух копов заниматься своей работой, но прежде я внимательно изучаю их. Пистолеты и седеющие волосы придают им вполне компетентный вид.

— Пойдем, дорогая, — говорит Рут, и мы, взявшись под руки, выходим через автоматические двери на улицу. Она ведет меня за собой.

— Что случилось? — спрашиваю я на ходу. Я чувствую себя лучше, начав двигаться, что-то делать, хотя в моем голосе по-прежнему звучит тревога. Рут излагает мне только важные факты с точностью, выработанной за пятьдесят лет работы юристом.

— Когда я зашла к нему в апартаменты сегодня утром, его там не было. Я решила, что он пошел завтракать, поэтому спустилась вниз поискать его, однако здесь его тоже не оказалось. Тогда я начала расспрашивать людей, но его никто не видел. Я попросила нянечек проверить все здание, что и было сделано, хотя и безуспешно. Ну, вот такие дела. — Она похлопывает меня по руке, очень успокаивающе, а не покровительственно; от этого я начинаю так скучать по своей бабушке, своей маме, Эндрю, дедушке Джеку, что мне кажется, словно эта пустота сейчас взорвется во мне. — Он, наверное, вышел и заблудился. Он иногда теряет ориентацию.

— Я знаю. — Я на мгновение переношусь мыслями во вчерашний вечер, но затем возвращаюсь к дедушке Джеку.

Я ищу способ успокоиться, придумываю наилучший сценарий для данной ситуации и не могу ни на чем остановиться. Лучшее объяснение предлагает Рут, — он потерял ориентацию и заблудился, — но оно не ослабляет мою тревогу. Оно означает, что скоро я лишусь дедушки Джека, возможно, постепенно, но неизбежно, и я не уверена, что смогу это перенести. Я не уверена, что переживу утрату и Эндрю, и дедушки Джека в течение одного года.

Выйдя из дома престарелых, мы с Рут сворачиваем налево и идем по нашему с дедушкой обычному маршруту. Мы шагаем с наигранной беззаботностью, как будто это наша обычная субботняя прогулка, и делаем вид, что мы в восторге от проходящего мимо нас карапуза или от щенка, метящего небольшой островок травы. Наши взгляды тем не менее скрещиваются впереди, мечутся из стороны в сторону, останавливаясь на предметах. Мы заглядываем в витрины магазинов и видим там висящее мясо. Свежеиспеченный хлеб. Пирамиды рулонов туалетной бумаги. Дедушки Джека там нет.

Моя спина задеревенела от напряжения, голова болит от того, что мои глаза превратились в лазеры. Я не пропускаю ни одной детали. В мозгу складываются наихудшие сценарии; я ничего не могу с этим поделать. Мы наталкиваемся на его неподвижное тело, отброшенное на обочину, бумажник выпотрошен, а рядом лежит бейсбольная бита. Мы находим его, взъерошенного, испуганного и одинокого, и сначала даже не можем его узнать. Мы больше не увидим дедушку Джека никогда.

Я покупаю для Рут горячий шоколад в кофейном магазинчике. Здесь только один столик и два стула. Пока мы бродим, я испытываю разочарование, частично — из-за того, что дедушки здесь нет, но в большей степени — из-за того, что мне не доверили своего участка поиска.

— Эмили, — говорит она, прерывая мою задумчивость, — как твоя работа?

Я криво улыбаюсь в ответ. Она пытается отвлечь меня, и я благодарна ей за это.

— Работа засасывает.

— Да, я знаю, как это бывает. Много часов, да?

— Да, и развратные партнеры. — Пока мы прочесываем улицы, я рассказываю Рут о моем арканзасском деле, о его несправедливости и о предложении Карла. Я даже описала его расстегнутые боксерские трусы и то, что я в них узрела. Не знаю, зачем я с ней этим делюсь, грязными подробностями и прочими деталями, но есть в ней какая-то теплота, благодаря которой я чувствую, что она может меня понять. Я знаю, что все это представляет меня не в лучшем свете, но меня устраивает, что она видит и это тоже.

— Выходит, ничего не изменилось, — вздыхает она. — Я думала, что мы, женщины, уже прошли через это.

— Да, я тоже. — Мы с ней заглядываем в ломбард, антикварный магазин, аптеку «Райт эйд». Никто здесь не видел дедушку Джека. Где же он, черт побери, может быть?

Рут все время побуждает меня говорить, и я объясняю ей, почему я не хочу жаловаться на Карла в фирму. К моему удивлению, она понимает меня. Джесс, например, не может, до нее не доходит, что это повлечет за собой унижения и, возможно, крах моей карьеры. Джесс считает, что молчание в данном случае — акт малодушия, и, наверное, она права.

— Я думаю, тебе нужно самостоятельно решить, стоит ли тут бороться. Ты сама выбираешь свои сражения в этой жизни, — говорит Рут. — Ты просто должна определиться, чего ты хочешь.

— Я сама не знаю, чего хочу. — «За исключением того, чтобы найти дедушку Джека. Прямо сейчас я хочу только этого».

— Ты еще поймешь. Знаешь, я думаю, что в мое время все было в какой-то степени проще. Мне приходилось вступать в любую схватку. Не существовало другого выбора, для меня, по крайней мере. Ваше поколение, ребята, в какой-то степени похмельное.

— Похмельное поколение? — Я смотрю на свое мятое бальное платье и стаканчик кофе в руке, потом ощупываю растрепавшуюся во время сна прическу.

— Я имею в виду, что это похоже на следующее утро после последней волны женского движения. Энергии на поддержание импульса уже не осталось. Что там у нас сейчас? Постфеминизм? Или постпостфеминизм?

— Я не знаю. Наверное, постфеминизм. — Мы проверяем банк. Длинные проходы между стеллажами сияющего нового супермаркета «Хоул Фудс»[24]. Хотя здоровая пища и не во вкусе моего дедушки, сегодня никакие прогнозы не сбываются. Если понадобится, мы будем искать везде. — Я просто думаю, что это у меня нет энергии. Пожалуйста, не нужно рассматривать меня как типичного представителя чего бы то ни было.

Мне не хочется, чтобы Рут осуждала всех женщин моего поколения только потому, что я не знаю, как поступить.

— Я и не рассматриваю. Я думаю, что мы все отстаем. Не знаю почему, но в этой стране имеет место пандемическая боязнь интеллектуальной деятельности. У нас в Верховном суде всего одна женщина. Это ненормально. Ты знаешь, что даже в Либерии избрали в президенты женщину? Мы в этом вопросе отвратительно регрессивны. — Она с силой хлопает в ладоши — жест чистой агрессии. Сейчас я жалею, что у меня не было возможности увидеть Рут в пору ее расцвета, на судейской скамье, когда она выносила вердикты и собирала показания. Готова поспорить, что, когда она была помоложе, ее называли не иначе как «вулкан». И думаю, ее это бесило.

— Побеседуем о тебе, дорогая, — говорит Рут, когда к ней возвращается самообладание. Она разглаживает свои брюки — физическое действие, меняющее тему разговора. — Ты думала о том, чтобы уволиться?

— И да и нет. Я хочу сказать, я не знаю, чем буду заниматься, если уволюсь. Моя работа дает определенность в отношении того, кто я есть, — объясняю я. — Когда люди спрашивают обо мне, можно ответить, что я юрист. Это, по-моему, проблема отличительного признака. Другого-то у меня нет.