Джуд - Драко Малфой и Солнечный путь

— Если тебя это порадует, то да, — холодно ответил профессор, восстанавливая самообладание.

— Да? — голос мисс Паркер был опасно нежным. — В таком случае, скажи мне, друг мой, девочку ты оставил себе не потому ли, что она была больше похожа на него, чем на тебя или меня? Интересно, хорошо ли ей жилось в родном доме? Вот бы порасспросить… Не обижал ли ее папочка?.. Ммм?.. — она чуть наклонила голову, приподняв бровь.

— Как ты… — от ярости побелевшие губы едва шевелились. — Как ты смеешь, дрянь?!

— Попридержи язык, Снейп, — сладко улыбнулась мисс Паркер. — Как бы не оторвали тебе его… или не откусили…

Профессор зельеварения, известный своей холодностью, язвительностью и умением довести любого до белого каления, при этом нисколько не растеряв собственного железного спокойствия, сейчас был в таком состоянии, что, кажется, смог бы разорвать цепь, приковывающую его к стене. В этот момент в кармане мисс Паркер, которая даже не подозревала, насколько близка к гибели, что-то заверещало.

Недовольно наморщив нос, «железная леди» выхватил из кармана… обычный маггловский сотовый телефон.

Снейп изумленно сморгнул.

— Что? — рявкнула мисс Паркер в трубку. — Да, — голос ее стал чуть мягче. — Конечно, соединяй, — после небольшой паузы она заговорила вновь, и на этот раз Снейп не просто сморгнул, а от изумления захлопал ресницами так, будто в глаз ему попала соринка — до того ее голос звучал нежно, ласково, певуче; Снейп даже не подозревал, что у мисс Паркер может быть такой голос. — Здравствуй, моя девочка. Да.

Разумеется, моя хорошая. Я думаю, что сумею. Хорошо, хорошо, не думаю, а точно сумею, — она рассмеялась, ласково и немного виновато. — Не сердись, радость моя. Зависит от состава. Ну, откуда я знаю, я еще не спрашивала… Ну, прости, прости, котенок, ты же знаешь, что Империус… Я надеюсь, что недолго… Да! — она снова рассмеялась, на этот раз весело. — Конечно, это в его интересах, — она кокетливо взглянула на Снейпа. — Скучает, девочка, конечно, скучает. Жаль, что ты не видишь сейчас его лица. Да, конечно, доченька. Беги. До свидания, моя родная.

Она отключила телефон и посмотрела на Снейпа. Несколько секунд она наслаждалась выражением шока и ужаса на его лице, прежде чем заговорить:

— Что это с твоим лицом, Северус?

— Ты… — выдохнул Снейпа. — Ты…

Впервые за многие годы профессор потерял дар речи.

— Я надеялась, ты будешь рад, — она надула губы, что совершенно не шло ее надменному холодному лицу. — У девочки появилась настоящая семья — разве это не хорошо?

— Пошла вон… — прошипел Снейп.

— Я бы сказала, что вряд ли ты вправе здесь распоряжаться, — она вскинула голову, отбрасывая волосы за спину. — Но так уж и быть, я уступлю тебе… в твоем горе. Счастливого Рождества, Северус.

Еще один ехидный смешок — и мисс Паркер исчезла за дверью.

Снейп прислонился спиной к стене. В горле и в груди что-то сдавило, и мучительно заболела голова. Он не мог вспомнить, что означают эти симптомы.

Хогвартс, 15 февраля 1998 года, утро

Сольвейг не было в ее спальне, не было в Большом Зале, и в туалете Плаксы Миртл ее тоже не было.

Впрочем, в туалет Гермиона заглянула машинально — теперь его вряд ли можно было использовать как базу для изготовления запрещенных зелий или место тайных свиданий (неужели она назвали их встречи с Сольвейг свиданиями?) В отсутствие «законной хозяйки» туалет отремонтировали, помыли, и теперь он стал обычным туалетом, ничем не отличающимся от всех прочих «дамских комнат» Хогвартса. Правда, ходили туда пока редко — должно быть, сказывалась привычка.

Миртл до сих пор пребывала в больничном крыле. Ей отвели специальный отсек, где бесчувственное привидение висело в воздухе, удерживаемое на месте заклинаниями. Мадам Помфри по нескольку раз в неделю связывалась через кружаную сеть с Центральной Колдотравной лабораторией, пытаясь выпросить рассаду мандрагор, но, поскольку это были растения редкие и опасные, ей упорно отказывали. Мало кого беспокоило впавшее в кому привидение.

Зажав под мышкой книгу, которую она собиралась показать Сольвейг, Гермиона спустилась в холл и вышла во двор замка. Февраль изо всех сил притворялся мартом — в воздухе пахло сыростью, плакали сосульки на ветвях деревьев, в разрывах тяжелых свинцово-серых туч мелькало иногда по-весеннему сияющее солнце и яркое синее небо. И все-таки это был февраль, и ветер, налетавший порывами, был пронизывающе холодным, и земля была еще белой, а озеро все так же затянуто серой коркой льда.

Гермиона прошла вдоль озера мимо того места, где осенью встретила дракона. После она видела огромное медно-красное создание еще пару раз, и только издали; со временем ей начало казаться, что полет ей приснился. Впрочем, она спросила Чарли о гигантском драконе, и он не покрутил пальцем у виска, а объяснил, что это — вожак.

— Мы называем их Древние или Говорящие, — объяснил он.

— То есть, они умеют говорить? — спросила Гермиона.

— Наверное, да, — пожал плечами Чарли. — Я лично не слышал. Но, возможно, они разговаривают не со всеми.

— А почему его не часто видно? — поинтересовалась Гермиона. — Он же такой большой…

— Он улетает, — ответил Чарли. — Его трудно прокормить, так что он охотится сам по себе.

— Улетает? — удивилась Гермиона. — Подожди, но ведь на замок наложены чары! Дамблдор поставил в этом году защитную стену, и никто не может покинуть замок, только на выходных открывается проход.

— Так это же Древний, — объяснил Чарли. — Человеческая магия на них не действует. С ними мы можем только договориться или убить, но заставить…

— А вам ничего не будет за это от Министерства? — обеспокоилась Гермиона. — Ведь если магглы увидят дракона…

— Наверное, будет, — вздохнул Чарли. — Департамент контроля не одобряет наших отношений с Древними.

Они считают, что всех Древних надо уничтожить, потому что их невозможно контролировать. Но мы еще повоюем… — и глаза его недобро сверкнули.

Гермиона шла к Запретному лесу — его опушка была еще одним местом, где можно было найти Сольвейг.

Кажется, слизеринка вообще ничего не боялась — во всяком случае, тварей из Запретного леса уж точно.

— Может, это потому, что я с ними еще не сталкивалась? — предположила она, лениво улыбаясь, когда зашел разговор о страхах.

— А с лягушками ты сталкивалась, и потому их боишься? — рассмеялась Гермиона, за что получила по голове думкой. Про лягушек ей, конечно, сказала не Сольвейг — Гермиона узнала об этом от Малфоя. Во время занятий по Арифмантике, на которых они по-прежнему работали в паре, она и Драко закончили работу раньше всех, когда до конца урока осталось еще прилично времени, и завели тихую беседу. Начал разговор, как ни странно, Драко, но пока они говорили, Гермиона перестала удивляться неожиданному дружелюбию Малфоя к «грязнокровке». Похоже, что слизеринцу было совершенно не с кем поговорить — не рассказать о своих бедах и печалях, а просто поболтать. Ей еще не доводилось слышать, чтобы Малфой так много говорил. Глядя на него, слушая его, она вдруг увидела перед собой совершенно незнакомого человека, который не имел ничего общего с надменным гордецом, что оскорблял ее столько лет. Он стал каким-то… смиренным, словно из него выжали все то, что делало его Драко Малфоем. Он стал просящим — просящим внимания, человеческого слова, нормального взгляда, — он походил на больного, которому сообщили, что через две недели он умрет, но который никак не может понять, что означает эта новость. И Гермионе стало жаль — нет, не его, ей стало жаль прежнего Малфоя, стало жаль человека, которого больше нет. Каким бы он ни был, он был живым, полным сока, а не этой тенью, блеклой, как свет лампы солнечным днем.