Ингрид Питт - Вампиры. Опасные связи

Фон портрета Джонкиль поначалу приняла за изображение лагуны. Но, приглядевшись, поняла свою ошибку: между тяжелыми тучами и синевато-зеленой водой выгибали хребет горы, и сквозь них шел тоннель, похожий на какой-то небывалый акведук. Ну конечно, пейзаж Венеры, какой ее представлял безумный звездочет Иоганнус. Он-то и написал картину!

Интересно, как же это власти города умудрились не найти портрет, когда осматривали палаццо?

— Ничего себе! — воскликнула Джонкиль, обращаясь к портрету.

Сердце у нее заходилось от восторга. Да ведь она совершила настоящее открытие! Уж наверно, теперь она прославится!

Джонкиль приподняла портрет, поставила его повыше. Теперь она обращалась с полотном еще бережнее. Отметила, что для такого размера, да еще учитывая вес рамы, портрет удивительно легок. Ей вполне по силам отнести его вниз в одиночку. Джонкиль помедлила, приблизив лицо к бледному женскому лицу на портрете. Надо же, сам холст, фактура под слоем краски странная, но, впрочем, триста лет назад художники пользовались самыми разными материалами, порой очень необычными. Может, звездочет смешал с красками какое-то вещество собственного изобретения — нарочно, чтобы добиться такого оттенка красок.

В самом низу портрета был нарисован крошечный свиток, и в нем значилось какое-то имя. Джонкиль приняла его за подпись художника, но нет, имя, хотя отдаленно напоминало о звездочете, было женским — Ионинна.

— Вот что, И-о-нин-на, — обратилась к портрету Джонкиль, — мы с тобой отправляемся на прогулку. Недалеко. Я отнесу тебя вниз и там как следует рассмотрю.

Она подхватила холст и понесла его вниз по узкой лестнице, затаивая дыхание на каждом повороте.

Джонкиль очутилась на балу-маскараде — в белом атласном платье с серебряными прожилками, в белой кошачьей маске с меховой опушкой, а в руке — веер из длинных белых перьев, схваченных застежкой, сверкающей цирконами. Джонкиль все тревожило, что прическа у нее неподходящая, волосы слишком коротки для той эпохи. С ней никто не заговаривал, хотя вокруг стоял неумолчный гул голосов (а она опять не понимала ни слова). Все гости тоже были в масках, и напудренные локоны вскипали над масками, точно белая пена убегающего молока. Джонкиль пристально наблюдала за окружающими. Вот какой-то господин взял понюшку из шкатулочки (называется табакерка, для наркотика), вот дама в платье с черными и желтоватыми полосами, смотрит на толпу в рубиновый лорнет. А там, за окнами, плывут по глади лагуны сияющие огнями, увитые гирляндами лодки, и с них осыпаются в воду алые розы.

Джонкиль понимала, что никто ее не замечает, не хочет даже близко подходить, не желает с ней знаться, и от этого девушке было не по себе — ее ведь сюда пригласили. Интересно, кто она? Дочь дюка? Его любовница? Может, в таком возрасте уже полагалось быть замужем и нарожать детей? Придется прикинуться замужней и матерью.

Вот кавалер с пальцами, сплошь унизанными кольцами, а за ним — музыкант в пестром арлекинском наряде перебирает струны мандолины. А за ним стоит дама в сером наряде, непохожая на всех остальных. И серебряная маска у нее не такая, как у всех, — закрывает все лицо и изображает поверхность какой-то планеты, быть может, Луны с ее кратерами и высохшими морями. И волосы, слишком длинные, выделяющие ее из толпы гостей, не напудрены, не уложены в прическу — струятся по спине и по плечам, спадают ниже талии.

Даму в сером заслонила от Джонкиль кучка актеров, старательно разыгрывавших бальную сценку, — да, конечно, это же все постановка, реконструкция, это не на самом деле, — а когда танцующие пары пронеслись мимо, дамы в сером уже не было.

Не иначе эта дама тоже актриса, потому она и показалась мне знакомой, решила Джонкиль. И вдруг она рассердилась: ну что за дурацкое положение, сидишь тут как посреди сцены, а весь спектакль идет вокруг, и ты ни при чем. Она резко встала и прошла к дверям, прочь из гостиной. В соседнем зале стояла тьма, но почему-то Джонкиль все равно различала очертания предметов, и очень удивилась, обнаружив там массивный остов кровати, который видела совсем в других покоях. Она ведь точно помнила, что в маленькой комнате, сразу за гостиной, устраивалась на ночлег, так где же ее походная надувная кровать и плитка, где ее лампа, книги и блокноты? А кровать Джонкиль видела не здесь, где-то еще, и тогда она была не застелена, а теперь — вот оно, полное убранство: и балдахин, и шелковые занавеси, и подушки, перины, вышитое покрывало… Но никакого музейного порядка: постель всклокочена, одеяло сползает, как будто Джонкиль недавно на ней спала. Джонкиль плотно прикрыла дверь в гостиную, и бальный шум тотчас смолк.

К своему немалому облегчению, Джонкиль обнаружила, что на ней тонкая ночная рубашка, а не бальный пышный наряд. Она забралась в кровать, откинулась на подушки, вздохнула. Ах, как удобно, уютно, мягко и просторно… Вот это роскошь!

В палаццо Иоганнуса воцарилась глубокая тишина, и до Джонкиль не доносилось ни единого звука. Она лежала и слушала эту тишину, давившую, как толща морских вод, если нырнуть поглубже. Она и чувствовала себя как под водой. Кости ее стали кораллами, глаза — жемчугами… Казалось, вот-вот сквозь щель в ставнях проплывет проворная рыбка, вильнет прозрачным хвостом, пересечет спальню. Но прежде чем это случится, успеет отвориться дверь.

И дверь отворилась.

В спальню пролился лунный свет, и этот же свет затоплял пустую гостиную, ибо бал-маскарад закончился. Из всех гостей осталась только дама в сером, в серебряной лунной маске — она-то и скользнула через порог спальни. За ее спиной, в зыбком, неверном лунном свете Джонкиль увидела лагуну, и вот растаяли стены палаццо, а вместо них — неведомые берега и горы, те самые, сквозь которые тянулся акведук. И постель уже не стояла посреди спальни, но мерно покачивалась на воде, однако Ионинна без малейших усилий шла по водной глади прямо к Джонкиль, простертой на постели.

С каждым шагом Джонкиль видела серебряную маску все отчетливее — иссеченную лунными каналами и кратерами, повторяющими рисунок на глобусе Венеры, виденном Джонкиль в палаццо. Маска отражалась в воде. Два серебряных диска, один в вышине, другой там, внизу, под водой, плыли к Джонкиль. Все ближе и ближе.

— Я должна проснуться, — приказала себе Джонкиль.

Она оттолкнулась от постели и, раздирая слои облаков, разгребая упругие волны, вынырнула из сна. Задыхаясь, села на постели.

— И ничуточки я не напугалась. С чего бы мне пугаться? — объявила Джонкиль в молчаливую пустоту.

Включила лампу и направила ее свет на портрет Ионинны, прислоненный к стене на противоположном конце комнаты.