Елена Грушковская - Печальный Лорд

— Так то ты, а то господин Джим, — сказал Кемало. — Ты такой здоровяк, что родишь и не заметишь, а господин Джим хрупкий да маленький, и к тому же, у него ещё и двойня.

— Ничего подобного, мне тоже было больно, — сказал Йорн. — Всё дело в том, что я клон, поэтому на меня даже не стали тратить лекарство.

— Может, и так, — проговорил Кемало со вздохом. — Как там наш сад — не прихватит его заморозками?

— Нет, не должно, — ответил Йорн. — Я распылил жидкость для повышения температуры и укутал все деревья, кусты и клумбы плёнкой.

— Огромную ты работу проделал, парень, — оценил Кемало. — Закусить не хочешь? Устал, наверно.

— Да, не мешало бы, — сказал Йорн, садясь за стол.

Выпускник № 36987.01989 мантубианского центра по подготовке персонала, молодой стройный клон с большими, лучистыми и светлыми синими глазами, холодным утром 18-го плейнелинна вошёл на территорию особняка лорда Дитмара, куда его направили на работу в качестве специалиста по уходу за детьми. Идя по дорожке к крыльцу, он с удивлением оглядывался по сторонам. Все деревья и кусты в огромном саду были заключены в коконы из прозрачной плёнки, а трава поседела от инея. Было очень холодно, дыхание изо рта выходило белым паром, у клона зябли руки и мёрз стриженый под машинку затылок. Стуча каблуками сапог по ступенькам, он поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка. Ему открыл лысый тип в чёрном костюме и белых перчатках. Окинув взглядом клона с головы до ног, он спросил:

— Ты кто?

— Выпускник № 36987.01989 мантубианского центра по подготовке персонала, — отчеканил клон, выпрямившись и поставив пятки вместе. — Направлен к вам в качестве специалиста по уходу за детьми.

— А, наконец-то, — сказал лысый тип. — Заходи.

Клон вошёл в огромную комнату с великолепной мебелью и настоящим большим камином, в котором трещал настоящий огонь. Поставив на пол свой чемоданчик и сняв со стриженой головы синюю шапку с козырьком, он проговорил, озираясь:

— Какой большой дом!

Лысый тип спросил:

— Как тебя зовут, приятель?

— Фалдор, — ответил клон.

— А меня зовут Эгмемон, я здесь дворецкий, — сказал лысый тип. — Я руковожу всем персоналом, и ты поступаешь под моё начало. Что этот дом принадлежит милорду Дитмару, ты знаешь?

— Так точно, — ответил Фалдор.

— Спутника милорда Дитмара зовут господин Джим, — сказал Эгмемон. — Именно за его детьми ты будешь присматривать. Их четверо. Старшеньких зовут Илидор и Серино, Илидору скоро будет три годика, Серино — два с половиной. Младшие родились только этой ночью, их пока ещё никак не назвали. Так, прежде чем идти в детскую, вымой сапоги.

Он провёл Фалдора в небольшое помещение на первом этаже, где размещались три душевые кабинки и три туалетные, а также одна раковина с зеркалом.

— Это служебный санузел, для персонала. Снимай сапоги и мой их хорошенько с мылом, чтобы не наследить в детской. В детской должно быть чисто, там ковёр.

Пока Фалдор тёр намыленной щёткой подмётки сапог, дворецкий продолжал давать инструктаж:

— Питаться будешь на кухне, я покажу, где она. Повара зовут Кемало. Он добрый малый, но всё же не проси у него еду слишком часто. Трёх раз в день достаточно. Где ты будешь жить, решит господин Джим. За новорожденными нужен круглосуточный присмотр, поэтому вполне возможно, что тебе отведут угол прямо в детской.

Джима охватил кровавый кошмар. Из него хлестали потоки крови и выходили окровавленные куски мяса, среди которых он увидел ручку и головку. Он кричал и рыдал, раздираемый горем, а врач монотонным успокаивающим голосом бубнил: «Всё хорошо, всё просто отлично». Джиму хотелось крикнуть: что же здесь отличного?! Что здесь хорошего?! Дети погибли; то, что из него выходило, даже нельзя было назвать детьми — это было какое-то кровавое месиво. Двенадцать месяцев ожидания, вторая детская, новая двойная кроватка и куча детских вещей — всё это было залито кровью, разодрано и загублено.

Джим с криком сел в постели. Его живот был плоский, перетянут эластичным бандажом; крови уже нигде не было, постель была чистая, во всём доме стояла звенящая тишина. В спальню влетел Эгмемон и бросился к нему:

— Что такое, ваша светлость? Что, мой миленький?

— Где мои дети? — со слезами спросил Джим, цепляясь за него.

— Известно где — в детской, — ответил Эгмемон.

— Они… не умерли? Они живы? — спрашивал Джим, еле шевеля трясущимися губами.

— Конечно, живы, ваша светлость, — успокаивал дворецкий. — Вы про двойняшек спрашиваете? Живёхоньки, наелись и только что уснули.

— Нет, ты меня обманываешь, — всхлипывал Джим. — Они умерли… Я видел кровь… Ручка… и головка…

— Да полно вам, ваша светлость! — воскликнул Эгмемон. — Это вам, наверно, приснилось. Живы и здоровы ваши детки, Фалдор их уже искупал, покормил и уложил. Толковый оказался парень, знает к деткам подход.

— Фалдор? Кто это? — пробормотал Джим, кусая пальцы.

— Этот самый специалист по детям, которого милорд выписал с Мантубы, — объяснил Эгмемон. — Он сегодня утром приехал и сразу взялся за дело. Я даже не ожидал, что он окажется таким толковым! Двойняшки у него даже не пискнули, когда он их купал, а Илидор к нему сразу прилип. Серино, правда, ещё немножко дичится, но и его он скоро приручит, я уверен.

— Я хочу их видеть, — сказал Джим. — Я пойду к ним!

— Нет, ваша светлость, доктор не велел вам вставать! — возразил Эгмемон. — Нельзя, мой хороший. Надо делать, как доктор говорит.

— Но я хочу увидеть моих детей! — воскликнул Джим. — Если они живы, я должен в этом убедиться!

— Ну ладно, ваша светлость, мы с Фалдором их вам принесём, — согласился Эгмемон. — Только не вставайте!

Дворецкий вышел из спальни, а Джим в мучительном ожидании кусал пальцы. Через минуту Эгмемон вернулся с умилённым выражением на лице, неся на руках светло-голубой атласный свёрток с белым кружевным верхом.

— Ты мой сладенький, мой ангелочек, — сказал он свёртку. Подходя к Джиму, он прошептал: — Только тихонько, не разбудите его, ваша светлость.

Из кипени кружев на Джима смотрело нечто круглое, розовощёкое, с пушистыми ресницами и приоткрытым румяным ротиком. Джим смотрел и не верил своим глазам. Это был самый настоящий живой малыш, тёплый, сладко спящий. Сердце Джима сжалось от нахлынувшей нежности и невыразимого, необъятного счастья, и он расплакался. Вытирая ему слёзы белой перчаткой, Эгмемон прошептал: