Двор Ледяных Сердец - Элис Нокс

class="p1">Рядом с ним – пустой стул.

Единственный свободный.

– Вот твоё место, Элиза. – Верена указала. – Рядом с Его Величеством. Надеюсь, не возражаешь?

Возражаю. Боги, как возражаю.

Но молчала.

Медленно подошла, опустилась на стул.

Рядом с ним.

Холод ударил мгновенно – он был так близко, что плечи почти касались.

Запах окутал – зима, хвоя.

Морфрост повернулся ко мне – медленно.

– Элли, – произнёс тихо. – Как приятно.

Усмешка.

Я не ответила. Смотрела прямо перед собой.

Слуги начали разносить еду – блюда за блюдами, ставили на стол.

На мою тарелку положили – щедро, много.

Запечённое мясо, фрукты, сладости, хлеб.

Гора еды.

Запах дразнящий, желудок сжался от голода, но я не притронулась.

Просто сидела, глядя на тарелку.

Верена повернулась ко мне – через несколько минут, когда все начали есть.

– Ты не ешь, дорогая? – Голос мягкий, но в нём читалось что-то острое.

– Я… не очень голодна, – солгала я, улыбаясь вежливо.

– Не голодна? – Верена наклонила голову. – Как странно.

Пауза. Улыбка исчезла.

– Тебе не нравятся наши изыски? – Голос стал холоднее, громче, привлекая внимание.

Разговоры вокруг стихли. Головы повернулись.

Верена встала – медленно, театрально.

– Повара старались целый день! – Голос зазвенел возмущением. – Лучшие блюда Весеннего Двора! А ты даже не притронулась!

Она указала на мою тарелку – жест обвиняющий.

– Это оскорбление! Неуважение к моему гостеприимству!

Зал затих абсолютно. Все смотрели – на меня, на Верену, ждали.

Я медленно встала.

Сердце колотилось, но голос вышел ровным, спокойным:

– Леди Шипов, прошу прощения, если моё поведение показалось неуважительным.

Пауза. Я встретила её взгляд прямо.

– Но в моём мире есть традиция. – Голос стал тверже. – Гость не ест за столом хозяина в первые сутки, пока не убедится, что его присутствие не в тягость.

Лёгкая улыбка.

– Вы так щедро приняли меня. Дали кров. Пригласили на праздник. – Пауза. – Я не хочу злоупотреблять вашей добротой, набивая живот, когда, возможно, эта еда предназначена для ваших верных подданных, что служат вам годами.

Тишина.

Верена смотрела – оценивающе, и в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с раздражением.

– Какая… благородная традиция, – произнесла она медленно.

Усмехнулась.

– Что ж. Раз такова традиция твоего мира… – Она села обратно. – Кто я такая, чтобы настаивать.

Голос стал мягче, но в нём читалась насмешка:

– Но завтра, дорогая, ты обязательно попробуешь. Иначе я действительно обижусь.

Она хлопнула в ладоши.

– Продолжаем пир!

Музыка вернулась, разговоры возобновились.

Я села обратно, выдохнула – тихо, облегчённо.

Рядом Морфрост усмехнулся – тихо, одобрительно.

– Умно, – прошептал он. – Очень умно.

Фейри за столом начали поворачиваться ко мне – любопытные, заинтригованные.

Женщина напротив – с длинными золотыми волосами и острыми ушами – наклонилась вперёд:

– Скажи, дорогая, – голос мелодичный, – а правда, что в мире людей у всех такие… круглые уши?

Она указала на мои уши – с любопытством, почти детским.

– Да, – ответила я. – У всех.

– Как необычно! – Она рассмеялась. – И как вы слышите? Разве не хуже, чем мы?

– Не знаю, – призналась я. – Никогда не сравнивала. Но мы слышим достаточно хорошо для нашего мира.

Мужчина слева – с рогами оленя на голове – вступил:

– А правда, что люди умирают? – Голос серьёзный, почти печальный, с искренним любопытством. – Просто… исчезают? Навсегда? Без возвращения?

Вопрос завис в воздухе – тяжёлый.

Посмотрела на него, на серьёзное лицо, на глаза, где читалось непонимание этой концепции – смерти окончательной, безвозвратной.

– Да, – ответила я тихо. – Мы умираем. Тела… перестают функционировать. Навсегда.

Пауза. Несколько фейри прислушались, разговоры стихли рядом, повернулись заинтересованно.

– Но, – продолжила я, голос стал тверже, – мы верим, что это не конец. Не полный.

Женщина с золотыми волосами наклонилась ближе – заинтригованная, глаза блеснули.

– Не конец? Как это?

Вздохнула, подбирая слова осторожно.

– В моём мире есть много теорий. Верований. – Голос стал мягче, задумчивее. – Одни верят, что душа уходит в другой мир. Рай или ад, в зависимости от того, как жил. Другие верят в реинкарнацию – что душа возвращается, рождается заново в другом теле, проживает новую жизнь, учится, растёт.

Морфрост рядом замер – я ощутила, как остановилось движение, как он прислушался, хоть и не подавал вида.

– Третьи верят, – продолжила я тише, – что души становятся частью чего-то большего. Вселенной. Энергии. Что мы не исчезаем, просто… трансформируемся. Переходим в другую форму существования.

Тишина за столом – несколько фейри слушали теперь, перестали есть, повернулись полностью.

Мужчина с рогами нахмурился – задумчиво, с уважением в глазах.

– Интересно, – пробормотал он. – Мы… мы просто существуем. Тысячи лет. Не думаем о конце, потому что его нет. Но вы… – Взгляд стал мягче, почти с состраданием. – Вы живёте, зная, что умрёте. И всё равно любите, строите, творите. Как? Не страшно?

Задумалась, подбирая слова.

– Страшно, – призналась я честно. – Конечно, страшно. Никто не хочет умирать.

Пауза.

– Но, может, именно поэтому мы ценим жизнь сильнее. – Голос стал тише, искреннее. – Каждый момент. Каждое прикосновение. Каждый закат, рассвет, улыбку. Потому что знаем – время ограничено. И это делает его… драгоценным.

Морфрост повернулся – резко, посмотрел на меня.

Взгляд серьёзный, изучающий, без насмешки, без маски.

Что-то мелькнуло в серебристо-голубых глазах – удивление? уважение? понимание чего-то, о чём он не думал веками?

Женщина с золотыми волосами вздохнула – мечтательно, романтично.

– Как поэтично, – протянула она. – Ценить каждый момент… мы так давно живём, что забыли, каково это – ощущать ценность времени.

Другая фейри – с кожей оттенка лаванды, переливающейся в свете свечей – кивнула задумчиво.

– Может, поэтому смертные так… интенсивны? – Голос мягкий, любопытный. – Любят сильнее? Чувствуют глубже? Потому что знают – времени мало?

Плечи дрогнули в неуверенном пожатии.

– Может быть. Не знаю. Я не знаю, как чувствуют фейри.

Морфрост наклонился – ко мне, будто хотел сказать что-то тихо, только для меня.

Лицо оказалось близко – в нескольких дюймах от моего.

Серебристые волосы соскользнули с плеча – длинные пряди упали вперёд, коснулись моей шеи, моего обнажённого плеча.

Студёные, шелковистые, мягкие – скользили по коже, оставляя за собой дорожку ледяных искр, что вспыхивали и бежали вниз, к груди, к животу.

Замерла – не дыша, не двигаясь, каждая мышца напряглась до дрожи.

Метка на ключице вспыхнула ярче – откликаясь на близость, на прикосновение его волос.

– Мы чувствуем, – прошептал он тихо, голос низкий, только для меня, бархатный, обволакивающий. – Глубоко. Интенсивно. Тысячи лет не притупляют чувств, Элли. Они усиливают их. Обостряют.

Пауза, дыхание скользнуло по моей шее – морозное, размеренное, намеренное.

– Особенно когда встречаешь того, кто пробуждает то, что спало столетиями.

Он выпрямился – не спеша,