Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник
— А тебе?
— Мне — да, чуть-чуть. Когда малая жемчужина уходит из меня — это как когда отдаёшь что-то очень своё. В груди от этого на минуту пусто. Это пройдёт. И большая жемчужина у меня останется. Я не теряю себя. Я просто делюсь.
— Хорошо.
— И самое важное, Вера. Жемчужина будет лежать в раковине. Если ты в какой-то момент поймёшь, что не хочешь, — ты просто не возьмёшь её. Не протянешь руку. Тогда я подниму раковину, верну жемчужину себе, и мы уйдём домой, и всё останется как было. Жемчужина не сделает тебя своей против твоей воли. Она будет ждать, пока ты сама её возьмёшь. Если не возьмёшь — это твоё право.
Вера посмотрела ему в глаза. В свете двух костров и луны его вертикальные зрачки были широкие, тёмные, спокойные.
— Я возьму, — сказала она.
— Я знаю. Я всё равно должен был сказать.
— Я знаю, что должен был. Спасибо.
Он кивнул. И сказал:
— Тогда — начнём.
Он отступил на шаг. Закрыл глаза. И начал частичное превращение.
Вера видела это вблизи впервые так — не издалека, как на воде. По его коже от шеи вниз прошла волна перламутра. Чешуя расползлась шире обычного — теперь она покрывала почти весь торс. Шея вытянулась — не сильно, но заметно. Плечи стали шире. Черты лица чуть-чуть изменились — стали тоньше, резче, благороднее. Глаза — целиком стали драконьими: большие, узкие, чисто-голубые. Руки остались человеческими, и тело осталось стоящим на двух ногах — он не уходил в полную драконью форму. Он остановился ровно посередине: получеловек-полудракон, серебристо-голубой, мерцающий в свете костров.
Он открыл глаза. Посмотрел на неё. И заговорил — голосом, который был ниже и резонировал иначе:
— Смотри.
Он положил ладонь себе на грудь — на сердцевину. На секунду прикрыл глаза. И Вера увидела, как у него под чешуёй, у самой грудины, что-то медленно, плавно поднялось — от груди вверх, к основанию шеи, к горлу. У него по лицу прошло сильное, глубокое чувство — не боль, а что-то, для чего у Веры не было названия.
Он наклонился над плоским камнем. Над раскрытой раковиной. Открыл рот.
И из его горла, с длинным тёплым выдохом, в углубление раковины легла жемчужина.
Она была размером с крупную виноградину. Идеально круглая. Перламутровая — но не белая: внутри у неё медленно играли те же розовато-голубые и серебристые переливы, что Вера видела на линзе Шенна, на чешуе Аэдриса, на самой раковине. Она лежала в углублении и светилась — слабым, ровным, живым светом. Она была тёплая — Вера это видела даже не касаясь: воздух над раковиной чуть дрожал, как над тёплым камнем.
Аэдрис выпрямился. Отступил на шаг от камня. И сказал — тихо, своим драконьим голосом:
— Вот она. Подойди. Посмотри. И реши.
Вера подошла к камню. Наклонилась над раковиной.
Жемчужина лежала перед ней — маленькая, тёплая, живая. Кусок дракона. Кусок Аэдриса — четырёхсот лет его жизни, его памяти, его одиночества, его драконьей сущности, спрессованный в горошину перламутра. Она лежала и ждала.
Вера смотрела на неё долго.
Она не думала в эту минуту ни о Связи, ни о Доме, ни о трёхстах годах жизни, ни о Веране, ни о том мире, из которого её сюда забросило. Она думала о том, что вот сейчас, протянув руку, она сделает то, после чего не будет дороги назад. И о том, что она хочет это сделать. Не потому что её притащило море. Не потому что жемчужина выбрала. А потому что она, Вера Колосова, ветеринар из Владивостока, тридцати лет, посмотрев на эту маленькую тёплую вещь, поняла одно: она не хочет жить ни одного дня дальше без того человека, чья это жемчужина.
Она протянула руку. И взяла жемчужину с раковины.
Жемчужина легла ей в ладонь — тёплая, гладкая, чуть тяжелее, чем должна быть вещь такого размера. Она лежала в её ладони и тихо светилась.
— Я взяла, — сказала Вера. Голос у неё вышел не совсем её. — Аэдрис. Я взяла.
— Я вижу. — Он подошёл к ней. Близко. Драконьи глаза — огромные, чисто-голубые, и в них — Вера это видела отчётливо — человек. Тот самый. — Теперь — прими её. Положи её себе в рот сама. Я буду рядом. Я буду держать тебя. Проглоти спокойно — не разжёвывая, как глотают большую виноградину. Дальше она пойдёт сама.
Вера подняла жемчужину к губам.
Аэдрис обхватил её — одной рукой за спину, второй ладонью лёг ей на затылок, под косу, у самой шеи, тем жестом, который Вера знала уже как самый его. Он держал её — бережно, твёрдо, близко. Их лица были рядом.
Вера положила жемчужину в рот.
Жемчужина легла ей на язык — тёплая, почти горячая, но не обжигающая. И Вера почувствовала, что она живая — не как камень, а как что-то, у чего есть своё тихое, медленное движение.
Вера проглотила.
Жемчужина пошла вниз — спокойно, легко, как глотают большую виноградину. Прошла горло. Прошла глубже. И — Вера это чувствовала каждой клеткой — пошла не в желудок. Она свернула. Она пошла вверх и влево — внутри её грудной клетки, против всякой анатомии, против всего, что Вера знала про человеческое тело за одиннадцать лет практики. Жемчужина шла к её левой ключице. К метке.
И когда она дошла — у Веры под кожей, под левой ключицей, вспыхнуло.
Не больно. Аэдрис не соврал. Это было — тепло. Очень сильное, очень глубокое тепло, на грани того, что можно вынести, но не за гранью. Метка под её кожей загорелась — Вера видела это даже не глядя, через ткань платья: перламутровый узор вспыхнул ярко-ярко, залил светом всю левую сторону её груди, и этот свет был живой, пульсирующий, тёплый.
Вера ахнула. Не от боли — от полноты. У неё в груди, там, где всю её жизнь было обычное человеческое устройство — сердце, рёбра, лёгкие, — появилось что-то ещё. Маленькое. Тёплое. Своё. Кусок другого существа, который теперь был в ней и который был её.
И в тот же момент — через эту новую тёплую точку
