Улыбающаяся - Тростниковая птичка

  - Она согласна? Знает?

  - Нет. Я не хочу, чтобы она думала, что в чем-то виновата, не хочу, чтобы малейшая тень омрачала ей жизнь. Знаешь, отец, я даже рад, что браслет не оставит мне выбора - я не представляю, как бы я жил без нее.

  - Ну, я же живу... - отозвался отец глухо, протянул руку в мою сторону и разжал кулак.

  А я... Я не поверил своим глазам.

  - Знаешь, что это? - на ладони отца лежал тонкий женский брачный браслет, удивительно похожий на тот, я выбрал для Птички, - Это браслет твоей матери, Уны.

  - Мамы? - голос неожиданно подвел меня, сорвавшись на сип. Я слепо нашарил стул, и сел, не дожидаясь разрешения.

  Эдвард подтолкнул ко мне один из снимков, я взял её в руки и не поверил своим глазам. Молодой Эдвард (Эд, как гласила надпись на обороте снимка) с обаятельной улыбкой и нежностью во взгляде смотрел на юную Уну, которую держал на руках. Я подумал, что отец никогда так не улыбался, а потом понял, что вообще никогда не видел, чтобы Эдвард улыбался - словно однажды одетая маска приросла к лицу намертво.

  А глава рода Песчаных Котов устремил свой невидящий взгляд куда-то в окно, и принялся говорить глухим, безжизненным голосом:

  - Она была как солнечный лучик: такая же шаловливая, теплая, светлая. Говорят, что мы, керимцы, ничего не чувствуем, пока у нас на запястье не защелкнется браслет, но с нею я словно отогревался. Мы дурачились, смеялись, она пела мне какие-то смешные песенки на своем языке и заплетала мне волосы, а еще сворачивалась у меня подмышкой клубочком, когда спала. В день, когда она сказала, что ждет ребенка, я думал, что сойду с ума от счастья: у меня есть семья! Праматерь благословила наш брак, подарив нам настоящее чудо - новую жизнь.

  В тот день я пошел в Храм рода и выбрал браслеты, а когда возвращался, счастливый, гордый и любящий весь мир, то встретил Найну, гостившую тут у родни. Наверное, надо было сделать все по другому, но тогда мне казалось, что весь мир вокруг счастлив вместе со мной. Я срезал бусины Найны своим ножом, ссыпал ей в руки, сказав, что меня выбрала другая, и пожелал Найне счастья - я действительно верил, что она найдет того, с кем будет счастлива.

  Отец замолчал, а я все крутил в руках снимок, на котором Уна и Эдвард были вдвоем, улыбались друг другу, и понимал, что привычная картина мира начинает трескаться и рассыпаться.

  - Наутро в мой дом пришли жрицы Храма Праматери. Я решил, что они пришли обговорить детали свадьбы, но они принесли вот это, - Эдвард щелчком отправил ко мне по полированной поверхности стола два желтых листа, перевел на меня глаза и горько усмехнулся, - ты почитай, почитай... Время пока еще есть.

  Один из листов, верхний, оказался... доносом. В нем жрицам Храма сообщалось, что Эдвард, сын Эвана, глава рода Песчаных котов, в нарушение заповедей великой Праматери привез на Кериму иномирянку, и скрывает ее в своем доме, намереваясь сочетаться с ней браком, чтобы не допустить её служения Храму. Самым поразительным открытием стала подпись - я хорошо запомнил её за годы жизни в отцовском доме, и хоть почерк у автора этой бумажки с возрастом поменялся, но вот угловатая, нервная подпись не изменилась ни капли. Донос был подписан Найной.

  Я поднял на отца удивленный взгляд, но он только криво ухмыльнулся:

  - Читай дальше...

  Вторым листом оказалась официальная бумага из Храма, в которой Эдварду, сыну Эвана, главе рода Степных котов было запрещено вступать в брак с иномирянкой Уной, и предписано доставить оную иномирянку в Храм в течение суток. Видимо, чтобы у отца не возникло соблазнов, ему было приказано отдать парный мужской браслет, в противном случае жрицам предписывалось доставить иномирянку в Храм немедленно, собственными силами. Также Эдварда информировали, что информация о запрете на брак передана по всем Храмам Керимы.

  - И ты отдал браслет, чтобы выиграть время, - я не спрашивал, скорей утверждал, - и вызвал Расмуса.

  - Чужая любимая лучше, чем мертвая любимая, ведь так, сын? - в голосе отца явно слышалась горечь, - Я до сих пор помню, как дрожали её губы, когда я объявил ей о своем решении, её помертвевший голос: 'За что, Эд? За что?!'. Тогда мне казалось, что если она будет ненавидеть меня - ей будет легче жить дальше, и принять Расмуса, как мужа. Я много раз думал, правильно ли я поступил, не сказав ей правды, и ничего не предприняв. У меня до сих пор нет верного ответа. Надо ли было бежать и прятаться? Стоило ли улететь с планеты? Но на мне была ответственность за наш род, и некому было её передать: я был молод, самонадеян и не думал о плохом. К подобному развитию событий я был просто не готов: растерялся, поддался эмоциями, да и кроме того мне банально не хватило времени. Часто потом я размышлял о воле случая. Что было бы, если бы я решился на свадьбу раньше, если бы пошел из Храма другой дорогой, если бы Найна узнала обо всем уже после свадьбы? И на эти вопросы я не знаю ответа. Расмус и Уна поженились следующим вечером, в маленьком храме Праматери, связи с которым у Храма в Таншере почти не было, в затерянном поселке, до которого они добирались на перекладных и несколько раз переезжали, пока не осели в Первом. К счастью - о том, что твоя мать ждет ребенка, не знал никто кроме нас троих. Думаю, узнай тогда об этом Дочери - у нас не было бы ни единого шанса.

  - Значит, Расмус боялся не того, что ты возьмешь свое решение назад, он боялся за маму? - я уже не знал, что и думать, - Но как же? Если это правда, то почему ты никогда не интересовался, как мы живем?

  - Уна стала чужой женой. Это было моим решением. Чтобы я по этому поводу ни думал и ни чувствовал, я был не вправе больше вмешиваться в её жизнь. А вот ты...

  Отец махнул рукой, показывая на карточки рассыпанные по столу, придвинул мне стопку писем:

  - Ты смотри, смотри... Вряд ли у нас будет возможность поговорить еще раз. Ты ведь не передумаешь?

  - Нет. Ты же понимаешь.

  - Понимаю, - кивнул отец.

  - Прости, - неожиданно искренне попросил я, и получил в ответ слабый взмах рукой.

  Я молча перебирал снимки и удивлялся: некоторых не было даже в нашем семейном альбоме. Вот Расмус держит меня на руках в Храме Праматери, принеся меня на имянаречение.

  - Единственное, о чем я просил его - это назвать тебя Сайгоном. Мы выбрали это имя вдвоем с Уной, и я боялся, что после всего случившегося она не захочет назвать тебя так, - послышался тихий отцовский голос.

  Снимки, снимки, снимки... Вот мы с мамой в парке, катаемся на карусели, а её светлые волосы спрятаны под платок. Я с мамой, я с Расмусом, вот мы с Терри деремся, вот ведем за руки смешно переставляющего ножки Сибила. Вот я во дворе отцовского дома показываю в след Найне неприличный жест, а вот я с дядей Эмилем тренируюсь на заднем дворе. На всех этих снимках был я - один или с кем то, отдыхающий или занимающийся, улыбающийся или хмурый. Я потянулся к письмам уже зная, что я прочту там. Ровный, незнакомый почерк, который подробно рассказывал о каждом месяце моей жизни в тихом поселке со смешным названием 'Первый', где не селились воины, сменился на летящий и угловатый, рассказывающий о моей жизни в школе.