Проделки Новогоднего духа - Ольга Токарева
— Путешествую одна и, да, желаю снять самый роскошный номер в этой гостинице на неделю, — ответила я с легким пренебрежением, словно уколов чопорную особу бархатным жалом высокомерия. Пусть знает, каково это — судить о людях по одежке.
Дама на мгновение утратила свою надменность, но тут же натянула на лицо приторную улыбку, и ее голос, словно масло, потек: «Багаж оставьте здесь, привратник доставит его в ваш номер». С этими словами она пригласила меня следовать за ней.
Номер оказался великолепен, достойный лучших домов Лондона и Парижа. Широкая кровать манила атласным покрывалом, а паркетный пол утопал в роскошном ковре с высоким ворсом. Стены были облачены в шелковые обои, играющие всеми цветами радуги, и кругом золотая лепнина, от которой в глазах рябило.
— Слева дверь ведет в ванную комнату, справа — в гардеробную. Она настолько обширна, что, боюсь, ваш багаж просто заблудится в ее недрах, — прозвучало в ее голосе с едва уловимой насмешкой.
«Сучка драная», — мысленно ответила ей и нацепила на лицо не менее слащавую улыбку, съязвив в ответ: «У двери поставлю, будет как верный сторож, тогда уж точно не потеряется. И вам бы спеси поубавить, а то, знаете ли, я могу довести до сведения хозяев этой богодельни о вашем непотребном обхождении с гостями».
Надменность мигом схлынула с лица консьержки, и в голосе ее прозвучал ледяной тон: «Оплата в нашей гостинице производится вперед».
— Золотом принимаете?
— Д-да, — с легкой запинкой ответила она. — Семьдесят золотых за все удовольствия: проживание в уютных стенах и щедрое четырехразовое питание. Трапезная ждет вас на первом этаже, где ароматы свежей выпечки будят аппетит в девять утра за завтраком, полуденное солнце зовет к обеду в час дня, сладкий полдник дразнит в семнадцать часов, а вечерний ужин завершает день в девятнадцать, — проговорила она заучено.
«Десять золотых в день! Нехило они так сдирают с гостей», — мысленно взвыла я, костеря на чем свет стоит свою расточительность. Что поделать, жаба задушила, но отступать не в моих правилах.
Я распахнула сумочку, извлекла бархатный мешочек и отсчитала требуемую сумму. Дождавшись, когда дама покинет мой номер, и лишь услышав щелчок закрывшейся двери, я рухнула на кровать, раскинув руки в стороны, вздохнула.
Мешочек полегчал почти наполовину, и эта мысль кольнула, словно игла: нужно умерить пыл, иначе вернусь домой с дырой в кармане. Размышления мои оборвал настойчивый стук, заставивший меня встать с кровати. «Войдите», — отозвалась я, и дверь тотчас распахнулась, впуская в комнату привратника с моим багажом.
Худощавый, словно глист, парень лет тридцати, с водянисто-голубыми глазами и правильными, но совершенно не запоминающимися чертами лица. Один из тех миллионов, что мелькают в толпе, не оставляя следа. Он, кажется, и не рассчитывал на чаевые, но я, словно играя, вложила ему в руку золотой. В этот миг его глаза стали огромными, как два блюдца.
— Благодарю вас, — произнесла я, одарив его мимолетной улыбкой.
Он растерянно смотрел на меня, словно не веря в происходящее, затем опомнился и, низко поклонившись, пробормотал: «Благодарю за щедрость».
Когда я осталась одна, решила не медлить, а привести задуманный план в действие, но в номер вновь постучались.
На пороге стояла девушка лет двадцати, с миловидным лицом и огромными карими глазами, в которых плескалась тихая грусть. Белоснежный чепчик, темное платье и строгий передник выдавали в ней горничную.
— Здравствуйте, — прозвучал ее тихий голос. — Я отвечаю за обслуживание номеров, глажку и стирку белья. Может быть, вам помочь разобрать багаж?
— Будьте так любезны, — ответила я, опустив ей в руку золотой. — Я прогуляюсь до ужина.
Подхватив тубус с живописью, я выскользнула из номера, полная предвкушения. Видно, судьба мне сегодня благоволила, свободная карета стояла в ожидании пассажиров, и я быстро скрылась в ней, указав адрес.
Вступая под сень колонн, я задействовала кольцо-артефакт, мысленно соткнув образ дамы, приближающейся к полувековому рубежу. Служитель музея оказался дряхлый, сгорбленный старик. Посетителей не было, и поэтому нашей беседе никто не помешал. Я не стала ходить вокруг да около, прямо изложила ему проблему и просьбу: «Моя племянница очень любит писать красками. Ее две горничные решили подшутить над малышкой и посоветовали ей нарисовать „Цветок сладострастия“. Две бесстыдницы в красках описали облик этого цветка и, подмечая все тонкости, помогали в создании картины. Полюбуйтесь же на плод их трудов!» С этими словами я извлекла из тубуса холст и, развернув его, представила на суд почтенного старца творение Анрии. Старик при виде огромного мужского достоинства, изображенного во всей красе, издал невнятный кряхтящий звук, почмокал беззубым ртом и уставился на меня с откровенным недоумением.
— Я тоже была несказанно смущена и устроила горничным форменный разнос, — продолжала негодовать я. — И всё бы со временем забылось, но однажды моя Итти, при весьма щекотливых обстоятельствах, узрела… Скажем так, символ мужественности особы королевской крови. И вместо того, чтобы благоразумно промолчать, моя глупышка подчеркнула скромные размеры означенного достоинства. Опомнившись, она попыталась замять неловкость, выпалив первое, что пришло в голову: «Видела подобное в музее антропологии». И всё бы ничего, но бедняжка заметила, как сильно уязвила короля. Я не прошу у вас, вывешивать сей «шедевр» на всеобщее обозрение. А всего лишь умоляю в случае прибытия короля в ваш музей и его вопроса о картине «Цветок сладострастия» показать ее ему. Если он вдруг задаст косвенные вопросы, скажите, что картину оставила в музее неизвестная художница. Свидетельницей демонстрации творчества стала юная большеглазая зеленоглазая девушка. Она была так поражена изображенным цветком, что вы решили больше не будоражить ни юные, ни зрелые умы и поэтому храните тубус с живописью в подвале. Умоляю вас, не откажите мне в просьбе, я готова заплатить вам хорошую цену за ваше сотрудничество со мной и тайну.
— Я бы и так вам помог, что мне короли, я бедный человек. Только вот у меня двойная радость и беда. Сын вернулся из плена, да хворью изведен. Каждое утро просыпаюсь с мыслью — как ему помочь. Денег же, что я смотрителем музея зарабатываю, едва на еду хватает. Где взять средства на лечение, ума
