Двор Ледяных Сердец - Элис Нокс

Сегодня я увидела его вживую. Впервые. Не во сне, не в иллюзии, созданной метками.

В реальности.

И ужаснулась.

Во снах он был кошмаром – холодным, жестоким, беспощадным. Садистом, что наслаждался моим страхом, моей болью, моим бессилием. Хищником, что играл с добычей, прежде чем убить.

Но сны – это сны. Где-то в глубине души я надеялась, что в реальности он окажется… меньше. Слабее. Менее пугающим.

Я ошибалась.

В реальности он был воплощением зимы. Не метафорой. Не сравнением.

Буквально.

Холод, что шёл от него, пронизывал до костей, замораживал воздух в лёгких, останавливал сердце от одного взгляда. Сила, что чувствовалась в каждом его движении – древняя, абсолютная, неумолимая, как смена времён года. Армия за спиной, готовая убивать по одному слову. Магия смерти в руках. Лёд, что расползался от его ног, превращая реку в могилу.

И глаза.

Серебряные, светящиеся, нечеловеческие.

Смотрящие на меня через реку с такой яростью, такой одержимостью, такой… собственничеством, что дыхание перехватило.

"Убери руки от неё."

Он не защищал меня тогда.

Он защищал своё.

Свою добычу. Свой трофей. Свою собственность, на которую никто другой не имеет права.

Как волк, что рычит на других хищников, подошедших слишком близко к его жертве.

Не из доброты. Не из заботы.

Из эгоизма.

Я его. Только его. И он не допустит, чтобы кто-то ещё коснулся меня, забрал, испортил охоту.

И страшнее всего было то, что часть меня – тёмная, постыдная, которую я ненавидела – откликнулась на этот взгляд.

Что-то внутри трепыхнулось, отозвалось, потянулось к нему, как мотылёк к пламени.

Метки. Это метки делают со мной это. Меняют. Искажают. Заставляют хотеть того, чего я не должна, не могу, не хочу хотеть.

Магия.

Только магия.

Не я.

Но мысль всё равно пришла – предательская, соблазнительная:

Если бы он победил сегодня… игра закончилась бы.

Я его. Навсегда.

Не нужно больше бежать. Бояться. Терпеть боль.

Просто… сдаться.

Я зажмурилась сильнее, прогоняя мысль.

Нет.

Это не я. Это магия говорит. Метки, что меняют меня изнутри.

Я вернусь домой. Обязательно вернусь.

К маме. К Хлое. К своей жизни.

Даже если часть меня останется здесь. С ним. Навсегда.

Слёзы выступили внезапно – горячие, жгучие, предательские, неудержимые. Потекли по вискам, намочили подушку под головой, оставляя тёмные пятна на ткани.

Я плакала тихо – беззвучно, сдавленно, стараясь изо всех сил, чтобы Лис не услышал, не обернулся, не увидел меня вот такой – слабой, сломленной, напуганной.

Плакала от страха – всепоглощающего, парализующего. От усталости – физической и душевной, что накопилась за эти дни. От боли – не только от синяков и ран, но от той, что была глубже, внутри, в самой душе.

От всего, что пережила за эти дни. От осознания, что впереди ещё четыре ночи, четыре дня – и каждый может стать последним.

От того, что не знала, кем стану, когда всё это закончится. Если вообще выживу. Если вообще доберусь до Врат. Если вообще вернусь домой.

Шаги – тихие, почти бесшумные, мягкие, как у кошки.

Кровать прогнулась рядом – тихо, осторожно, не резко.

Я замерла, зажмурившись ещё сильнее, пытаясь остановить слёзы, вернуть дыханию хоть какое-то подобие ровности.

Лис лёг рядом – не под одеяло, поверх него, оставляя границу, пространство между нами, не нарушая, не вторгаясь в личное.

Рука легла на моё плечо – лёгкое касание, почти невесомое, тёплое, без давления, без требования. Просто присутствие. Просто напоминание.

– Эй, – прошептал он совсем тихо, голос мягкий, почти нежный, без шуток, без насмешки, без той лёгкости, которой он обычно прикрывался. – Ты не одна. Слышишь меня? Я здесь. Рядом. Никуда не уйду. Обещаю.

Просто поддержка. Просто понимание. Просто тепло.

Что-то внутри меня сломалось окончательно – та последняя стена, что я выстроила, чтобы держаться, не разваливаться на части.

Я развернулась к нему, не открывая глаз, не думая, не контролируя себя. Уткнулась лицом ему в грудь – в мягкую, потёртую ткань туники, пахнущую дымом костров, лесной хвоей, дорогами, ветром и чем-то ещё, чего я не могла определить, но что было невероятно успокаивающим.

И заплакала сильнее – громче, не сдерживаясь больше, не стесняясь, не пытаясь быть сильной. Всхлипы вырывались из горла, рвали грудь изнутри. Плечи тряслись. Слёзы текли не переставая, мочили его тунику, но мне было всё равно.

Лис обнял меня осторожно, бережно, как обнимают что-то хрупкое, драгоценное, что может сломаться от неосторожного движения. Одна рука легла на спину, вторая погладила по волосам – медленно, ритмично, успокаивающе, как успокаивают напуганного ребёнка после кошмара.

Он не говорил ничего. Не спрашивал, что случилось, почему я плачу. Не требовал объяснений, не давил.

Просто держал. Просто был рядом.

Давал мне понять всем своим существом – ты не одна. Ты в безопасности. Я здесь. Я не уйду. Я не предам.

Я плакала долго – пока не кончились слёзы, пока горло не охрипло окончательно, пока не осталось сил даже на всхлипы.

Дрожь в теле постепенно затихала, уступая место тяжёлой, всепоглощающей усталости.

Дыхание выравнивалось медленно, становилось глубже, спокойнее, ровнее – вдох, выдох, вдох, выдох.

Рука Лиса продолжала гладить по волосам – медленно, неторопливо, монотонно, убаюкивающе.

Я лежала, прижавшись к нему, слушая звуки хижины, что сливались в тихую симфонию.

Треск огня в очаге – мягкий, успокаивающий, как колыбельная.

Тихое позвякивание амулетов над головой, что покачивались на невидимом сквозняке, создавая мелодию защиты.

Его сердцебиение под ухом – ровное, размеренное, спокойное, убаюкивающее.

Его дыхание – глубокое, тихое, тёплое.

Всё это сливалось воедино, окутывало, обволакивало, уносило прочь от страхов и боли.

Веки налились свинцом – тяжёлые, невероятно тяжёлые. Тело расслабилось окончательно, провалилось в мягкость кровати, в тепло одеяла, в безопасность объятий.

Последнее, что я почувствовала перед тем, как провалиться в глубокий, беспробудный сон – его рука на спине, тёплая и надёжная. Его запах – дым, лес, дороги, свобода. Тепло его тела рядом.

Безопасность.

Я заснула.

Глава 16

Проснулась я от тишины – не от звука, не от прикосновения, не от света, а от тишины, что окружала меня плотной, почти осязаемой пеленой. Открыла глаза медленно, с трудом продирая тяжёлые, опухшие от слёз веки. Мир плыл перед глазами несколько секунд, прежде чем сфокусироваться в знакомые очертания: комната, хижина Лиса, огонь в очаге, превратившийся в ровные угли, что светились красным и отдавали мягкое, убаюкивающее тепло.

За единственным окном сквозь ставни пробивался дневной свет – не утренний, золотистый, а плотный, насыщенный,