Алина Борисова - Вампиры девичьих грез

— А при чем тут легенды? — не сдавалась я. — Ты же сам сказал: «помнится», значит, вы с ней одновременно жили. Вот трудно тебе сказать?

— Да, она была красивой, — снизошел он до ответа. — Но среди дев моего народа я встречал и краше. Удовлетворена?

— Почти, — любопытство во мне только разгорелось. — Анхен, а ты был в нее влюблен? Ну, в принцессу?

Я не ожидала, на самом деле, что он ответит. Он на личные вопросы еще никогда не отвечал, а сегодня так и вовсе прямым текстом сказал, что не станет.

— Нет, Лариса, я не был в нее влюблен, — очень спокойно сообщил мне вампир и, положив мне руку на плечо, добавил, — Просто горько… Знаешь, она была очень красивая, а потом… словно лампочку вывернули. И осталась только тьма. А какая во тьме красота?.. Вот только маленькие девочки любят слушать исключительно красивые сказки. Про красивых принцесс. И чтоб непременно с красивым концом.

Он чуть усмехнулся, легонько прижимая меня плечом к своему плечу. В его жесте не было никакого подтекста, вернее, было ощущение, что он подпускает меня сейчас чуть ближе не к телу, к душе.

— А ты мне расскажешь красивую сказку? — поддаваясь своим ощущениям, попросила я. Все-таки он меня уболтал. Заставил забыть обо всем плохом, что еще десять минут назад казалось важным. Над головами у нас горели звезды, такие яркие сейчас, где-то вокруг, бурля и переливаясь, тек праздник по домам и улицам. А я и Анхен, на этой крыше, как на вершине мира, и словно время замерло, и он обнимает меня — чуть-чуть, ни больше, ни меньше, ничего лишнего, пошлого… Да я сама была внутри сказки.

— Красивую? — переспросил вампир. — Красивой сказки у меня сейчас не получится, к сожалению. Придется рассказывать некрасивую. Но это чуть позже. А пока у меня есть для тебя красивый подарок.

Он отпустил меня, сунул руку во внутренний карман пальто и, достав оттуда нечто, вложил это мне в раскрытые ладони.

— С Новым Годом, Лариса! Уже неделю ношу с собой, все надеялся, удастся найти время тебя поздравить. А ты нашлась сама. Значит, судьба.

— Что это? — у меня в руках лежал цилиндр белого металла, сантиметров десять в длину и четыре-пять в диаметре. Вся внешняя поверхность его была прихотливо инкрустирована металлическими проволочками различных оттенков желтого, сквозь которые шла причудливой вязью тонкая черная нить.

— Помнишь, в парке ты спрашивала, носят ли вампиры серебряные заколки? Не так давно ездил домой — нашел ее там, для тебя, — он чуть вставил внутрь цилиндра пальцы, развел их — и цилиндр с легким щелчком распался на две половинки, обнаружив внутри несколько рядов зубчиков, чтоб плотнее цепляться за волосы.

— Так это она? Та самая? Погоди, ты же говорил, что она из платины, и инкрустация на ней тоже очень дорогая… Я не могу это принять, это же… ты сам говорил, их делали для Высших вампиров…

— А еще я не раз говорил, что очень не люблю, когда со мной начинают спорить. С колыбели не приучен. Какой уж есть, прости, — он взял из моих рук заколку, встал, обошел меня сзади. И, сведя две моих косы в одну, сколол их на уровне шеи своим подарком. — И если я делаю тебе этот подарок, значит я абсолютно точно уверен, что я могу себе позволить подарить, а ты принять этот маленький сувенир. Совсем не обязательно кому-то рассказывать, кто тебе его дал, и из чего он сделан. Это будет наш с тобой маленький секрет. Мне очень хочется, чтобы ты носила ее, Лариса, правда. В память о нашей прогулке в парке, о полете в Бездну, об этой ночи. Обо всем хорошем, что я все-таки смог тебе подарить, несмотря на твою нелюбовь ко мне и моему народу. Ты примешь его?

Он стоял у меня за спиной, ничем меня не касаясь, и я не могла обвинить его в том, что он заставляет меня принять его дар, гипнотизируя взглядом или подавляя мою волю путем прикосновений. Он, действительно, просто дарил. И, похоже искренне.

— Да, Анхен, я приму, спасибо! Я правда, очень благодарна и польщена, что ты помнишь, о чем мы говорили и… спасибо. И это не правда, что я тебя, или вообще вампиров не люблю, я… просто… есть какие-то вещи, которые я ни принять, ни оценить не в силах, но есть и то, что мне в тебе, например, очень нравится, а уж значение вампиров для нашей жизни и культуры я и вовсе…

— Еще немного, и ты признаешься мне в любви, — прервал мои сбивчивые излияния Анхен. — А еще и дня не прошло, как кричала, что ненавидишь. Ты поаккуратнее с эмоциями, ладно? Для меня будет достаточно, если ты станешь скалывать свои косы моим подарком и, прежде чем сказать или подумать о вампирах какую-нибудь гадость, вспомнишь обо мне… что-нибудь хорошее. Я сейчас очень о многом тебя прошу?

— Нет, я… мне будет приятно носить ее, правда.

— Спасибо. Только не бросай ее где ни попадя. Хоть в сумке носи, если уж на голове надоест.

— Ладно. А у меня нет для тебя подарка.

— Ну вот чтоб у тебя хоть когда для меня хорошее было! — смеясь воскликнул он. — Попробую пережить. Ты не замерзла? Отвезти тебя к друзьям или еще посидим?

— Посидим, — ответила, не задумываясь. Новый год я уже пропустила, да и сколько их уже было и еще будет, а вампир, согласный беседовать со мной в новогоднюю ночь на крыше мира — только один, и эта ночь у меня с ним — одна единственная, второй не будет.

Он вновь сел рядом со мной, и снова легонько обнял:

— Ты только скажи, когда станет холодно, хорошо? А то мне-то просто приятно сидеть здесь в тишине, под звездами. А ты можешь и замерзнуть. Сегодня холодно?

— Нет, совсем не холодно. Смотри, снег почти липкий. А ты изменения температуры совсем никак не ощущаешь?

— Совсем никак. Только через людей. Могу почувствовать, если человеку очень холодно, или очень жарко. Но это когда уже отклонения на грани критических, а так… Что снег, что дождь… Но больше я люблю все же лето: зелень листвы, пение птиц. Осталось от далеких, позабытых времен. А что любишь ты?

— Зиму, наверное. Здесь столько всего: лыжи, коньки, снежные горы, снежные крепости. Новый Год, опять же, самый сказочный праздник.

— А я Новый Год не люблю. Слишком уж он надуманный, официальный. И елка ваша эта. С чего кто решил, что это вечнозеленое дерево, символ «вечно юного стремления к самосовершенствованию»? По мне, так это мертворожденное дерево, оно скорей способно символизировать старость и смерть.

— Правда? А какой же праздник ты любишь?

— Из человеческих? Майский День, конечно. Это и искренне, и красиво, и душевно. Да и береза — дерево замечательное, трепетное, действительно отражает всю красоту юности, с ее мечтами и надеждами.

— Но, Анхен… Майский День — это же… для молодежи праздник, на него даже люди старше тридцати уже почти не ходят. Не думала, что его вампиры посещают.