Ее кровь, его тьма - Лира Алая

Глава 39

Я увидел то, чего не могло быть. В тот миг пространство вокруг будто бы притормозило — звук унялся до шёпота, свет стал плотным, как воск, а воздух пропитался странной сладковатой гарью. В центре этого нереального спокойствия стояла она — та самая, что занимала самое тёмное и светлое место в моей памяти. Впервые я понял, что видеть можно не только глазами: вся моя сущность, каждая клетка, каждая морщинка времени узнавала её прежде, чем разум успел осмыслить.

Возможно, я умер и вижу ангела. Мысли рвались и путались. Всё нутро громче, чем привычно, требовало объяснений, но ум был отрезан от логики. Ангелы — это видения, пристойные для безумцев и поэтов, но здесь передо мной стояла фигура, вполне реальная, но что-то в ней было не так — слишком застывшая, оледенелая. Как туман, когда ложится на поля, силуэты становятся мягче — так сейчас все контуры смазались, а она — единственная четкая точка на карте мира. Взгляд её тянул, как магнит, и я забыл обо всём, кроме этого тяжёлого, болезненно желанного притяжения.

Та, которую я когда-то любил, стояла прямо передо мной. Та, из-за которой я решил покинуть это существование.

Только нечеловеческие глаза могли уловить её быстрое движение в сторону двери. Я увидел её даже не столько взглядом, сколько ощущением — она двинулась, и в этом движении было слишком много грации и смертельной легкости. Казалось, что в следующий момент тень ускользнёт, как ветер через щёлку, и оставит меня без опоры.

Я оказался рядом с ней быстрее, чем сам осознал. Дыхание сорвалось. Ноги сами несли, руки действовали раньше голоса, и вот уже я стою лицом к лицу с той, что недавно была умершей на моих руках.

Мы были в другой комнате. Перекат пространства — и вдруг мы не в зале, не под люстрами и не под тем взглядом толпы, а в тёмной комнате, где воздух пахнул старостью и серой, где окна были как глаза, глядевшие внутрь меня. Они свидетели.

И то, что я сейчас увидел, значило лишь одно. Она стала вампиром. По какой-то причине она жива. Внутри всё сжалось: в её взгляде сверкнуло не человеческое тепло, а холод, который режет и не тает. Вены бледной щеки вдруг блеснули, как лёд, и от этой перемены в ней меня пошатнуло. Я не хотел верить в то, что вижу.

Или это иллюзия? Мозг цеплялся за сомнение — может, это игра света или заблуждение чувств, может, смерть превратила всё в театр?

Я почувствовал себя беззащитным ребёнком перед странной неизвестностью. Не гордым воином, не холодным и расчётливым, а тем самым малышом, что прятался под столом, когда грянул гром. Живые страхи прошлого — умирающие от старости дети, умещающая сестра, отец, оставленный дом — все они воскресали в этом ощущении беспомощности.

— Это я, Михаэль, — и это был её голос, такой родной, близкий, желанный. Слова её катились по комнате, обволакивая меня сентиментом, что раньше заставили бы меня прикоснуться к ней. Но теперь они звучали, как приманка: мягко, знакомо, и в то же время где-то в них скользила чуждая интонация. Полный раздрай — родной голос мог быть знакомым до смерти, но в тон его вложено что-то чужое.

Она подошла совсем близко, прикоснулась ко мне, и у меня не осталось сомнений. Она больше не человек. Её рука на моей щеке была ледяна, как сталь; прикосновение — чисто физическое, а в нём — отсутствие тепла. Я услышал, как где-то далеко моё прошлое вопрошало: «Как это могло случиться?», а рядом с этим настоящее шептало: «Она предала твоё доверие».

— Но как? Ты умерла на моих руках? — я сделал шаг назад, шарахаясь от неё, как будто не желая касаться действительности. Я услышал собственный голос, и он прозвучал чужим. Я чувствовал, как мир уходит из-под ног: хотя я стою, кажется, будто земля ускользает.

Куча догадок и мыслей ворвались в сознание, одна хуже другой, ища хоть одну конструкцию, пригодную для оправдания всей этой ситуации. В голове появился шквал — от «воскрешение» до «иллюзия зла», от «проклятие» до «заговор». Мысли были как раздражённые пчёлы, ужаливающие с каждой новой догадкой. Я пытался ухватиться за что-то твёрдое — и всё было зыбко.

— Мне сказали, что ты оставил меня, когда узнал, что я стала вампиром. Ты всегда отказывался обращаться в меня, — она опустила глаза, а я чувствовал нутром, что с её ответом что-то не так. Она произнесла эти слова тихо, и они упали как ледяные капли. Слова шуршали, неся за собой и укол лжи, и искорку правды: но здесь, сейчас, в этом случае многое стало нечётким.

Но то, что я отказывался обращаться в неё, было правдой: я не видел своей жизни без неё, поэтому после её смерти и так планировал покончить со всем, ведь не желал ей тех же страданий этой вечной жизни, что проживал день за днём.

Но как я мог не захотеть видеть её? Она должна была знать о моих чувствах.

Я помнил ту ночь, её ладонь, последний вздох; помнил, как солнце садилось, и лёгкая лампа освещала её лицо. Как мог я отказаться от этого света?

— Ты не могла не знать, что твоя смерть закончила и мою жизнь. И ты просто так наблюдала за этим? Это обвинение, но и вопрос, и крик. Мои губы сжались, внутри всё рвалось от того, что я обвиняю ту, которой верил как себе.

— Я… — она запнулась, и меня насторожило это ещё больше. — Я не знала, Михаэль. Ты исчез. Лишь через время я узнала. — Растерянность её казалась настоящей, но не от того ли, что она не знает, как оправдать сейчас себя?

— Почему не пришла ко мне потом? — голос почти срывался. Мой вопрос был не столько требованием ответа, сколько раной, разорванной наружу. Я хотел кричать от боли, что с каждым пониманием становилась всё больше.

Она опять попробовала подойти ближе, но я лишь выставил руку, показывая ей тем самым, что лучше ко мне сейчас не прикасаться. Я не позволю ей снова касаться того, что мне дорого, пока не будет ясности. Этот жест — барьер, который должен защитить и меня, и те тёплые воспоминания о ней.

— Я боялась. — Слишком простое признание. Страх — понятная, человеческая причина. Но в