Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

ткань, картон и бумагу для переплётов пришлось покупать самому. Я даже ночевал во втором доме, возясь с ребёнком Эльфи дистанционно, а спать укладывался в комнате у Вивиана. Тот, просекши это обстоятельство, переселился к себе, ко мне под бочок. А Веник остался один и спал в своей комнате, хоть и дул губы по утрам — как же! любимый папочка бросил своего ненаглядного сыночка… Мелкий своим обаянием продавил даже меня и я действительно стал считать его своим сыном. Возился с ним, показывал буквы в специально для него нарисованном русском букваре, рассказывал сказки (какие помнил) на эти наши с ним посиделки со сказками собирались вообще все мои — такого тут никто не делал.

Особенно нравился всем и Венику, в том числе, рассказ о Маугли. Естественно, по мультфильму. И не ублюдочно-тупому пендосовскому, а по нашему. Там, где и радость и драма и трагедия… Фразы из него о законе джунглей, бандерлогах, о моей добыче — отдайте его мне, мы с тобой одной крови — ты и я, стали в нашем клане расхожими, что называется мемами.

На базаре, в лавке, торгующей товарами для художников, я добыл палочки цветной пастели и даже нарисовал всех персонажей из мультика, а потом сшил нарисованное. Книжка привела в восторг не только Веника, не расстававшегося с ней, а вообще всех, кто её видел. Я даже придумал, специально для желающих, напечатать ограниченным тиражом книжки-раскраски по Маугли. Вот только до реализации дело не дошло.

После окончания работы над вторым домом я увлёкся рисованием портретов. Почему-то мне показалось это важным. Интуиция говорила, что так будет правильно. И я рисовал. По памяти. Шиарре, Янка, Оле, Лило…

Специально для мелкого нарисовал его родителей — Листерина и Харальда. Рисовал пастелью. До холста и масляных красок руки не доходили. Да и не считал я себя способным на это. Ёрочке нарисовал Кларамонда, чем довёл мальчишку до слёз. Он их никому не показывал, плакал молча, в подушку. Но я-то знаю… Портрет Клара, обрамлённый в рамку и закрытый стеклом занял место на стене его комнаты.

Нарисовал и детей, убитых в Майнау и Хени и Дибо, а когда дошёл до Дитрича, у меня в голове возникла мысль — как он там? Надо бы навестить.

А пока, закончив с воспоминаниями, принялся за живых. Со сторòны алой тройки возражений не было — оме сказал, значит так надо, а вот Эльфи морщил скептическую моську:

— Зачем это, оме? Я выгляжу сейчас не так…

На самом деле выглядел Эльфи неплохо, но почему бы не пококетничать, нарываясь на комплимент? После родов он немного поправился, фигурка и попка округлились, налились, ушла юношеская угловатая худоба, определённо он стал выглядеть старше, но появилась какая-то мягкость, плавность в движениях, а уж когда он брал ребёнка на руки и со взглядом, полным любви, смотрел на него, то на память приходили мадонны художников Возрождения. Так-то, глядя на него, я думал, что Эльфи у меня красавчик, альфа, изнасиловавший его тоже был на рожу смазлив, значит, у Ингрида есть шанс стать писаным красавцем.

Тем не менее, рисовал я Эльфи по памяти на пике очарования, таким, каким он был после того, как я показал им с Лило новые причёски и они стали знаменитостями замка. Лилочку тоже нарисовал после стрижки по моим образам. А затем принялся за Вивиана.

Вот уж с кем пришлось намучиться!

Он мне просто не давался. Да, у нас с ним был эмоциональный контакт, позволявший отразить портретное сходство, но я никак не мог ухватить его внутренний мир, а в итоге художественный образ рассыпАлся, как перемешанные камешки мозаики. Я рисовал и рисовал его, усаживая так и эдак, утром, днём и вечером, стараясь ухватить образ в разном освещении. Прекрасно-чувственное лицо его было изучено мной до мельчайших подробностей. Я даже заметил, наконец, крохотную родинку у него на подбородке справа (почему я её раньше не видел?), но…

Была в нём какая-то надломленность. Острый характер, глубоко скрытая нежность и внешняя, при всей его ершистости, беззащитность. Сейчас-то характер Вивиана изменился, но черты бывшей личности остались. И вот именно их-то я и пытался вытащить наружу, рисуя портрет омеги. В конце концов остановился на таком. Лицо в три четверти, правый глаз скрыт вьющимися короткими светлыми волосами, а вокруг бордово-красные розы, скрывающие даже подбородок. И шипы. На руках, на шее. Шипы роз, впивающиеся до крови в нежную кожу…

Нет, всё равно не то…

Гардероб Вивиана был распотрошён и я извлёк на белый свет чёрное роскошное короткое меховое манто, едва-едва прикрывающее грудь. По моему требованию Вивиан разделся полностью, даже трусы снял, на шею ему был одет широкий розовый ошейник с крупным карабином, веки и ресницы густо намазаны тушью, глаза столь же густо подведены и он начал позировать. Мне нужны были ощущения от его тела. Что-то такое, что заставляло его клиентов чуть ли не драться между собой за его внимание. Вивиан, нисколько не стесняясь наготы, а наоборот, даже бравируя ей передо мной, вертелся посреди своей спальни, выпевая вопросы и выпячивая то попку, то бедро, а я сидел в кресле и критическим острым взором разглядывал омегу. Наконец, придя у себя в голове к каким-то своим выводам, он сексуально-отточенным движением шагнул ко мне и наклонился, уперевшись руками в подлокотники кресла. Рот его с крупными чувственным губами приоткрылся в улыбке превосходства, показывая ряд безупречно-белых зубов. Казалось, он говорил мне: ну, что, оме, я прекрасен и неотразим и сейчас я вас, оме, поцелую. Если захочу.

Вот! Вот оно!

Я схватил его, бережно удерживая лицо Вивиана в ладонях:

— Вивочка, стой так…

Окинув взглядом всего его, закрыл глаза и выдохнул, запоминая на мгновение проскочивший образ. Поток воздуха шевельнул кудряшки на лбу омеги. Он, обожающе глядя на меня, опустился на колени между моих разведённых в сторòны ног.

— Хороший мой, — я потянул его к себе и положил голову Вивиана к себе на живот, запустил пальцы глубоко в мягкие волосы и начал перебирать их, транслируя ему свою симпатию, благожелательность и влечение. Вовсе не сексуальное. А такое, какое бывает, когда видишь симпатичного тебе человека и хочется побыть с ним рядом.

Эмоции омеги захлестнули меня: привязанность и чувственность, нежность и пылкость, страсть и вожделение восхитительным коктейлем выплёскивались и выплёскивались из него на меня, а я пил эту чудесную смесь, переливающуюся в моём внутреннем зрении розовым, голубым, переходящим в синий, и снова наливающийся красным и оранжево-жёлтым с привкусом льдистых