Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

как положено быть прекрасному оме. И верно служу ему.

Герцог, пристально разглядывая сидящего перед ним пожилого человека, спросил, не переставая милостиво улыбаться:

— Он знатный оме?

— Дульсин — сын своих дел, — глубоким голосом ответил Дон Кихот.

Всё также милостиво улыбаясь и оглядывая безразличным взглядом зал, полный безмолвных придворных, герцог провозгласил:

— Благодарю вас, сеньор рыцарь! Вы доставили нам настоящее наслаждение. Мы верили каждому вашему слову, что редко случается с людьми нашего звания.

Придворный искусник, вдруг словно очнувшись, спустившись с небес и ужаснувшись лжи, которую он слышит, подошёл к трòну герцога сзади и, нагнувшись, зашептал:

— Ваша светлость, мой сеньор! Этот Дон Кихот совсем не такой полоумный, каким представляется. Вы поощряете дерзкого в его лживом пустозвонстве.

Лицо его светлости не изменилось, он выслушал искусника со своей обычной милостивой улыбкой. Только придворные поднимаются с кресел без спинок, на которых они сидели, и стали чинно, украдкой обмениваться взглядами.

Искусник поднимает лицо от сидящего герцога к Дон Кихоту:

— Сеньор, почему вы решили, что вы странствующий рыцарь? Как отыскали вы великанов в жалкой вашей Ламанче, где и карлика-то не прокормить? Кто позволил вам шляться по свету, смущая бреднями простаков и смеша рассудительных? Возвращайся сейчас же домой, своди приходы с расходами и не суйся в дела, которых не понимаешь!

Желваки заиграли на впалых щеках Дон Кихота:

— Уважение к их светлостям не позволяет мне ответить так, как вы заслуживаете. Одни люди идут по дороге выгоды и расчета. Порицал ты их? Другие — по путям рабского ласкательства. Изгонял ты их? Третьи — лицемерят и притворяются. Обличал ты их? И вот встретил меня, тут-то тебя и прорвало? Вот где ты порицаешь, изгоняешь, обличаешь. Я мстил за обиженных, дрался за справедливость, карал дерзость, а ты гонишь меня домой подсчитывать доходы, которых я не имею. Будь осторожен, искусник! Я презрел блага мирские, но не честь!

Придворные переглядываются, едва заметно улыбаясь, осторожно подмигивая друг другу, сохраняя, впрочем, благочестивое и скромное выражение лиц.

Герцог поднимается с трòна. Встают и его супруги. По-прежнему сохраняя невозмутимое выражение лиц, все четверо, сопровождаемые и Дон Кихотом с Санчо Пансой и придворными идущими за ними парами герцог сообщает:

— Не обижайтесь, рыцарь, мы с вами всею душой. Я сам провожу вас в покои, отведенные вам.

Дон-Кихот кланяется с достоинством, благодаря за честь, и Санчо повторяет, поглядывая на своего рыцаря, его степенный поклон.

Давешний придворный вполголоса говорит шагающему рядом с ним карлику:

— Новый дурачок шутит по-новому, и куда крепче тебя! Плохи твои дела!

Карлик брюзжит в ответ:

— Брешешь! Приезжий не дурачок, он не шутит и недолго уживется тут, среди нас, дурачков…

— А может и я… Тоже приезжий дурачок, не шучу и недолго уживусь тут, в Лирнессе? А? Оме Лисбет?

Я остановился под тёмной в ночи тенью широченного дерева далеко раскинувшего свои ветви через всю улицу.

Маленький целитель поднял на меня своё милое личико и молча смотрел мне в глаза. Затем взял мою руку в свои ручки, чуть сжал её, вздохнул, прижался ко мне лбом, постоял так, вздохнул ещё раз, поднял на меня свои сияющие золотистые глаза:

— Что там было дальше, оме Ульрих?

— Дальше? Дальше за Дон Кихотом пришёл паж и повёл его в павильон в парке герцогского дворца. Ночную тишину нарушил глубокий, полнозвучный удар колокола. Они останавливаются. Ещё и ещё бьет колокол. И издали доносится печальное пение хора.

— Кто скончался во дворце? — спрашивает Дон Кихот.

Паж не отвечает.

Он снова пускается в путь. И рыцарь Печального образа идёт следом. Дон Кихот снова спрашивает его о том, кто умер:

— Где же твой господин?

— В гробу! — бурчит миловидный мальчик-омега.

— Отчего же он умер, мальчик?

— От любви к вам, рыцарь, — говорит тот, опустив голову и кажется, что он трясётся от слёз.

— Н-но… как же? Мы же… Мы же не были истинными друг другу?

Двери павильона распахиваются. Пылают сотни погребальных свечей. В чёрном гробу на возвышении, задрапированном чёрными тканями, покоится Альтисидор.

Придворные толпятся у гроба. Их траурные наряды изящны. Они степенны, как всегда. Стоят, сложив руки, как на молитве. Склонили печально головы.

Герцог и его супруги впереди.

Едва Дон Кихот подходит к возвышению, на котором установлен гроб, как пение хора обрывается. В мёртвой тишине устремляются все взоры на Дон Кихота.

Потерянный Дон Кихот, едва держась на ногах — так он близко к сердцу принял смерть прекрасного Альтисидора, подходит к гробу:

— Простите меня, о прекрасный Альтисидор. Я не знал, что вы почтили меня любовью такой великой силы.

Рыцарь преклоняет колени и выпрямляется.

И тотчас же едва слышный шелест, словно тень смеха, прòносится над толпою придворных. Они указывают друг другу глазами на длинные ноги рыцаря. Увы! После его коленопреклонения петли чулка разошлись и дыра зияет на нём.

Дон Кихот полностью поглощённый происходящим продолжает:

— Мне жалко, что смерть не ответит, если я вызову её на поединок. Я сразился бы с нею и заставил исправить жестокую несправедливость. Принудил бы взять мою жизнь вместо вашей молодой. Народ наш увидит, что здесь, на верхушке человеческой пирамиды, не только высокие звания, но и высочайшие чувства. О вашей любви сложат песни, в поучение и утешение несчастным влюблённым. Сердце моё разрывается, словно хорòню я ребёнка. Видит Сила — не мог я поступить иначе. У меня один оме сердца. Одного я люблю. Таков рыцарский закон.

Он снова преклоняет колени, и, когда встает, смех делается настолько заметным, что рыцарь оглядывается в ужасе. К прежней дыре на обоих чулках прибавились три новые, чего рыцарь не замечает.

Укоризненно качая головой, Дон Кихот обращается к придворным оме:

— Оме, оме, вы так молоды — и так жестоки. Как можете смеяться вы над странствующим рыцарем, когда сотоварищ ваш умер от любви к нему?

— Вы ошибаетесь, дон Вяленая Треска!

Рыцарь оглядывается в ужасе. Альтисидор воскрес. Он лежит в гробу непринуждённо и спокойно — на боку, облокотившись на подушку. Насмешливо, холодно улыбаясь, глядит он на Дон Кихота. Тот в ужасе и растерянности отступает к самой стене павильона, и тотчас же на окне за его спиной вырастает карлик в чёрном плаще. Он держит что-то в руках.

Альтисидор же продолжает втаптывать в прах достоинство рыцаря, жестоко издеваясь на ним, над его чувствами, над всем, во что он верил и ради чего жил:

— Вы, значит, и в самом деле поверили, что я умер из-за вас, чугунная душа, финиковая косточка, в пух и прах разбитый и поколоченный дон! Как