Среди чудовищ - Джулия Рут
— Ну зачем ты так, Лест?
Веслана смотрит с укоризной и протягивает мне засахаренную клюкву. Терпеть ее не могу, но беру — обидится же. Мы сидим во флигеле, на самом верхнем этаже. Из него хорошо видно город — дымящийся фабриками, покрытый копотью — и солнце, что медленно стекает в его черное жерло. Еще по-зимнему холодный воздух струится из открытого окна, остужая мои несчастные пятки. Раньше мы часто сидели здесь втроем, и сидеть с одной только Весланой как-то странно и немного неловко. О чем мы говорили? Милана все строила свои воздушные замки, Веслана ей поддакивала, а я? О чем с ними говорила я?..
— Может, в следующий раз подумает, прежде чем пасть разевать.
— Все равно ты это зря... она злопамятная...
— А я просто злая.
— Да ну, брось... кого ты обманываешь...
Я опускаю голову на руки, скользят по плечам непривычно короткие волосы. Последний закатный лучик, мигнув многоцветно, исчезает в густой черноте. Скоро уже пройдет фонарщик, и узкие душные улицы квартала развлечений заполнятся народом. Скоро мне нужно будет спуститься вниз, переодеться в свой пока единственный рабочий наряд — пышная юбка и корсет на голое тело — накрасить губы и застегнуть на шее подвеску с красным жетоном. Мое время сгорает, как сухая лучина — ярко и мучительно быстро.
— Как думаешь, что с ней всё-таки стало?
— Не знаю. Надеюсь, всё-таки выкупили.
— Хорошо бы так... Эх, вот бы и меня кто-нибудь...
-...хорошо бы.
... Мы обе прекрасно знаем, что нас никогда не выкупят.
//Надеюсь, что текущий статус главной героини (назовем это так) не оттолкнет вас от прочтения, тем более что он довольно быстро у неё поменяется:)
1-4
Ритмичный хлопающий звук — словно маятник часов. Подчиненное ему, дергается тело — вперед и назад, вперед и назад. До ссадины впивается в спину жесткая складка ковра, страшно замерзли руки, а еще — стопы; чуть покачиваясь над головой, запыленная лампа выжигает глаза. Увести их в сторону — на искривленное женское лицо, щекой вжатое в пол. Мы встречаемся взглядом и, не сговариваясь, тянемся мизинцами, цепляясь друг за друга в попытке удержаться над бездной.
— Эй, ты там уснула, что ли? Давай, шевелись!.. переворачивайся!..
И все равно в неё падаем.
...Под утро тяжелее всего. Под утро приходят те, кто сам работает ночью — а добрую работу ночью не делают. Такие никогда не идут на второй этаж, у них просто нет на это денег, и они довольствуются теми, кто ждет в общей комнате...
Холодная вода из таза пахнет чем-то едва уловимо — надеюсь, никто не подмывался из него до меня? Стягивает кожу бедра сукровица, она сочится всякий раз после соития, и девушки в шутку называют меня вечной девственницей. Нет, все-таки чем-то от воды пахнет… ааа, плевать… Я опрокидываю таз над головой и вся мгновенно костенею, но хотя бы снова чувствую тело своим.
Хлопок двери, торопливый шаг — в мойню заходит Веслана. Быстро отводит взгляд, набирает воду и скрывается за ширмой. Три месяца назад её перевели на второй этаж — советник градоначальника оказался хоть и поганым, но очень щедрым клиентом. Он предпочитал пользовать девушку в уединении, а регулярные доплаты "на бусики и трусики" только ускорили ее повышение. Теперь, встречая ее на кухне или еще где, я не знала, что сказать — и она, судя по всему, тоже. Милана словно забрала с собой все, что нас связывало: какое-то время, особенно пока работали бок о бок, мы еще ощущали остатки этой связи, но стоило Веслане перейти на второй этаж, как пролегающая между нами пропасть расползлась куда шире, чем эти несчастные десять ступеней.
Льняное полотно неохотно впитывает воду, текущую с волос, в тусклом зеркале напротив — мешок с костями, нелепо обтянутый кожей. Неудивительно, что на него зарятся только сукины дети... Не то чтобы я не знала, что будет тяжело и больно, мы все это знали; но одно дело — видеть и слышать, как пользуют других, одно дело в адрес других слышать оскорбления с улицы… А, ладно. Идти мне все равно некуда. Продавшие меня сюда родственники так торопились отделаться от свалившейся на них сиротки, что я даже имен их узнать не успела.
В общей спальне пахнет тоской и усталостью, чуть слышны тихие посапывания и сдавленные всхлипы. Сквозь закрытые ставни сочится туман и звуки утреннего города, стелется по полу его смог и сырость. Сквозь матрас ощущается каждая трещина в полу, ноет и болит вообще все, что может болеть, голова гудящая, тяжелая, но сон не идет. Сколько уже прошло времени?.. Неумолимое, оно тянет меня волоком по земле, лицом вниз. Сколько все это будет продолжаться? Где там мой сифилитик?.. Говорят, если заболеть, можно лишиться рассудка, а в нашем деле это даже подспорье. Некоторые уже это поняли, я видела девушек, что баловались порошками и травами, становились потом такие неземные, прямо волшебные... С ними невозможно было говорить, но некоторым клиентам это даже нравилось. Не нравилось хозяйке — она вышвыривала их в передние покои, куда доступ был вообще бесплатный, и зорко следила, чтобы они не употребляли. Ломка и бесконечное сношение со всяким сбродом быстро добивала то, что еще оставалось целым после наркотика, и после передней у шлюхи было два пути: окно, если повезет — или дом душевной скорби, если не повезет.
...
-Слышала? Говорят, в город пробралось чудовище...
— Да враки это.
— Честно тебе говорю! Я слышала, как об этом говорил егерь со стражником.
— Кому из них ты сосала в этот момент?
— Егерю... а при чем тут это?
— Твои навыки явно улучшились, раз он стал болтать всякую чепуху.
— Да ну тебя!..
Шири хмурится и утыкается носом в тарелку, ковыряет содержимое и отпихивает его раздраженно. Да, перловая каша пополам с шелухой, та же самая, что и вчера, и позавчера... Пришли холода, и хозяйка начала экономить на питании самых третьесортных своих шлюх — не заставишь же Майрин отказаться от гусиной печени и медовых лепешек, а Веслану — от засахаренных ягод.
... С Шири мы не то чтобы дружили, дружить у меня вообще получалось плохо. Но её врожденное дружелюбие и открытость,
