Имя моё - любовь - Марьяна Брай

С раннего утра я, покормив кого смогла, вывела и привязала козу, налила с собой воды в бурдюк и вышла к горе. С собой у меня было вязание. Мы не могли себе позволить провести весь день, отдыхая в тенечке, да и я не могла сидеть, сложа руки.

Никто не приехал до вечера. Я вернулась, мы снова занимались огородом, домом и детьми, между делом раскладывая шерсть, готовясь начать прясть в любой момент.

Наутро я снова пошла к горе. Теперь я взяла с собой пару куделей, веретено и воду. Привязав к дереву шерсть, замотанную в тряпку, я пряла, прислушиваясь к каждому шороху от дороги. Я не успела допрясть вторую кудельку, когда солнце начало скатываться из зенита. Переживая, что все идет не так, как нужно, отвлеклась на сбор ягод и услышала вдали равномерный шум от копыт приближающейся лошади. Оставила все под кустами, накинула плащ и вышла на дорогу, изображая идущую в город путницу.

— Стойте, стойте, господин, — закричала я, подняв руки, когда телега почти пронеслась мимо меня.

— Чего ты выбежала на дорогу? — гневный голос бородатого мужчины в хорошей одежде сначала напугал меня, а потом обрадовал. Это был тот самый человек, что приезжал в дом Фабы еще до моего побега из него.

Телега остановились. Я подбежала и в тот же момент встретилась глазами с возницей. Им был Борт. Он было открыл рот, выпучив глаза, но замер, потому что я затараторила: что господам не следует переживать, ведь я сама шла в замок, чтобы отдать налог.

— Вот и хорошо, а то как представлю снова встречу с той сумасшедшей бабой, — хохотнул прилично одетый и сошел с телеги. Достал бумагу и что-то там сверив, сказал: — три золотых и одна серебряная монета!

— У меня только три золотых, господин, — я опустила глаза, понимая, что все летит к чертям.

— Ладно, хоть так. В следующий раз, как приедем, отдадите с ней, — довольный «уловом» господин начал присаживаться на телегу, а я, замерев, смотрела на старика-возницу. Он сжимал губы так, что они побелели.

«Только бы не проговорился, только бы не указал на меня пальцем», — металась в голове единственная мысль. Судя по выражению лица, он знал уже все и прекрасно понимал, что сам лично отвез воровок из замка. Только признался ли он в этом? Скорее всего, нет, потому что навряд ли он продолжал бы работать конюхом, да еще и при таком человеке! Дело ведь связано с деньгами лорда, а он после подобного случая вряд ли считался бы благонадежным.

Пока они разворачивались, я то опускала глаза, то снова смотрела на Борта, раздумывая и просчитывая в голове варианты. Но когда он, перед тем, как пустить лошадь обратно на полном ходу, глянул на меня из-под густых бровей и хмыкнул, я выдохнула. У него не было возможности объявить, что нашел беглянку, потому что сам был виноват в её побеге.

Обратно я бежала стрелой. Туго смотанный клубок ниток в мешке, который я надевала через плечо, бил по бедру. Но я этого не чувствовала, пребывая в какой-то эйфории от произошедшего. Меня радовало даже не то, что я оплатила долг, и теперь семья Фабы точно не узнает нашей истории, а то, что Борт оказался другом. Ну или как минимум, замешанным в нашем побеге, а значит, не выдаст нас. Но теперь он знал, где мы живем.

Я рассказала подруге обо всем и увидела, что она рада тому же, что и я. Мне оставалось как-то преподнести всю эту историю с оплатой Фабе, и от ее поведения зависело сейчас многое. Я не собиралась постоянно платить за них, зная, что они собой представляют.

Таис я увидела этим же вечером на поле и подозвала к себе. Девчонка, несмотря на юный возраст, имела «корону» не меньше, чем ее бабка, и сначала на мою просьбу подойти вскинула голову и замерла. Потом, видимо, до нее дошло, что семья точно не обрадуется этому ее поведению, и нехотя поплелась ко мне.

— Скажи Фабе, что я договорилась про налог, но через месяц его надо отдать. Сейчас надо отдать один золотой, а два оставшихся они подождут. Но я не просто договорилась. Вам придется отработать эти два золотых. Вернее… заработать их у меня. Вы будете прясть шерсть, — закончила я, внимательно наблюдая за девочкой.

— Еще чего! — не думая, прыснула Таис и захохотала.

— Скажи Фабе, чтобы она зашла к нам, — я отвернулась и пошла в дом.

Фаба пришла утром. Ее недовольное лицо теперь выглядело как-то иначе. Только через несколько минут я поняла, что в нем нет того просящего флёра.

— Что ты там наговорила Таис? Чего это мы должны на тебя работать? — она встала на тропинке, не подходя к дому, и уперла кулаки в бока.

— Я договорилась, но если вы не заработаете эти деньги, то снова не отдадите их. И тогда я уже не смогу договориться. Вчера я встретилась с господином, что собирает налог. Он сказал, что через месяц приедет вас выселять. И тогда я смогу забрать и ваш дом, Фаба. А вы пойдете в город, и придется работать прачками, — уверенно, но не зло объяснила я ей.

— Что?! — ее прыти поубавилось, выпяченная грудь как будто бы сдулась, и тётка часто заморгала.

— То, что слышала. Он больше не станет ждать, а один золотой, что у вас есть, надо отдать сейчас. Ты ведь два просила!

— Есть, да только…

— Что? Снова какие-то нужды, на которые он вам нужен? Если вы против, я пойду в город и скажу, что вы отказываетесь от уговора. Тогда к вам приедут прямо завтра. У вас заберут все, что есть, — я отвернулась и пошла к дому.

— Стой! — позвала Фаба, и голос ее теперь был не таким нахальным.

— Чего еще? — спросила я.

— Я отправлю Таис. Ты ей расскажешь, что надо делать. Она и обе моих дочери будут прясть, как ты просишь. Только… сколько нужно напрясть, чтобы заработать эти два золотых?

— Много, но у вас есть время. За месяц, если работать хорошо, вы заработаете эти два золотых. За свой дом я буду платить сама. И в следующие три месяца перед зимой вам придется платить всего несколько серебряных. Если попытаешься обмануть, я мигом обломаю вам все планы, — жалости во мне не было вообще.

Как это бывает всегда: холодная змейка жалости сначала обвивает запястье, потом по руке устремляясь к груди, медленно пробирается до