Хризолит и Бирюза - Мария Озера

class="p1">— Нивар, — прошептала я и потянулась ближе, зарываясь лицом в его шею. Его запах — дым, вино, кожа — будто вскрыл мою память, и вся та невысказанная нежность, что годами копилась в тени боли, теперь рвалась наружу. — Я так испугалась… Я боялась, что не успеешь…

Он обнял меня крепче — так, будто хотел укрыть от мира. Его рука скользнула вдоль моей спины — медленно, сдержанно, но уверенно. Словно в этом жесте он пытался вложить всё: благодарность, отчаяние, вину, надежду.

— Я успел, — тихо произнёс он, его губы касались моей височной кости, и я почувствовала, как сильнее забилось его сердце. Оно гулко билось в его груди — не меньше моего.

Так мы и сидели, сжавшись друг с другом, чужими, уцелевшими посреди катастрофы. Мир вокруг рушился, а мы были — здесь. Живые. Горячие. Настоящие. Я боялась отпустить его — не потому, что он мог исчезнуть, а потому, что это тепло во мне могло исчезнуть навсегда.

Я чуть отстранилась. Лицо Нивара было бледным, на губе темнела засохшая кровь, но в глазах всё ещё жил огонь. Его взгляд пронзал пространство, будто он до сих пор не понимал, что именно произошло. Что он — жив. Что я — жива. Что теперь мы знаем друг о друге нечто такое, чего раньше не знали.

Я не выдержала. Тыльной стороной пальцев коснулась его губы, там, где был след удара. Он чуть вздрогнул, но не отвёл взгляда.

— Ты в порядке? — выдохнула я, затаив дыхание.

Он молча кивнул. Но в этом кивке — как и в его глазах — была бездна. Он молчал, потому что всё уже было сказано нашими телами. Нашими взглядами. Нашим страхом.

Он спас меня. И я тоже уже не была прежней.

Грядут перемены. Я знала это всем своим нутром — знала, как чувствуют приближение грозы, когда ещё нет ни капли дождя, но воздух уже дышит озоном. Однако от этого знание не становилось легче. Оно давило, будто булыжник на грудной клетке — и ты лежишь под ним, без движения, без надежды, без воздуха. От одной только мысли, что мир сдвинулся с привычной оси, в голове поднимался рой лихорадочных голосов, как стая бездомных, голодных псов. Они терзали, кусали за мысли, не оставляя шанса на тишину. Где правда, где ложь — я уже не знала. Моя жизнь изменилась. Она менялась не вдруг, а давно, исподволь, по капле. И всё же именно сейчас я поняла: отступать уже некуда.

Фраза «бойся своих желаний» зазвучала теперь особенно отчётливо — не как расхожая сентенция, а как предсмертное завещание прежней себя. Я хотела быть ближе к власти, хотела быть кем-то большим, чем просто игрушкой в чужих руках. Но теперь — вот он, результат: кровь на мантии, хаос, испуг, рука мужчины, к которой я тянусь, как к спасению. А путь назад стёрт, будто доска после лекции. Осталась только пыль.

В зале шум стихал. Люди, словно под гипнозом, один за другим покидали свои места, унося с собой ужас, растерянность и шёпот. Театр опустел, как после финального акта трагедии. Где-то за сценой истерично лаял чей-то голос. Императорская стража прочёсывала фойе, ложи, коридоры и кулисы. Нас они нашли, когда я ещё сидела на полу, и Нивар, подавая руку, помогал мне подняться. Его ладонь была крепкой — странно надёжной в этом безумии.

— Граф Волконский, — коротко бросил молодой стражник, кивнув почтительно. — Прошу вас следовать за мной. Машина ожидает у выхода.

Я не спорила. Да и что могла возразить? Мой голос, казалось, остался в той самой ложе, где отзвучал выстрел. Я лишь кивнула и позволила вести себя, как куклу на ниточке. Чувство благодарности к Нивару — странной, чуждой, но всё же — было единственным, что придавало смысл моим движениям.

На улице стоял ледяной вечер. Ветер, как карманный вор, ловко проникал под пальто и шарф, проносил в себе тревожные нотки и шорохи непонятных голосов. Над городом нависло ожидание — гулкое, затаённое, как перед Погромом. Нивар не отпускал моей руки. Его силуэт, высокий, строгий, почти статуарный, выделялся на фоне чёрных автомобилей и фигур в шинелях. На лице его легла тень — не страха, но напряжения. Как будто он слышал отголоски грядущей бури яснее других.

Мы сели в машину. Дверца со щелчком захлопнулась, и мотор взревел, нарушая хрупкое равновесие мира. Машина тронулась, покачиваясь, как гроб по булыжникам. Я ждала, что Нивар заговорит. Повернётся. Скажет хоть что-нибудь — про императора, про спектакль, про страх. Но он молчал. Глядел в окно, будто хотел убежать от мыслей, от меня, от себя самого. Мне оставалось только украдкой следить за его профилем — за этой вырезанной из мрамора линией скулы, за губами, с которых недавно сорвались слова, от которых у меня трясутся колени.

Я не осмелилась спросить, куда мы едем. Мой дом был в другой стороне, это я знала точно. Машина катилась всё дальше, всё тише, и вскоре улицы начали терять привычный облик.

Молчание между нами стало почти осязаемым — как тяжёлое сукно, натянутое между двумя мирами. И когда мы, наконец, свернули к высоким кованым воротам, за которыми прятался некий тёмный особняк с колоннами, чья лепнина таяла в тумане, я поняла: нас везли не домой. Не в тот, по крайней мере, что знала я.

Особняк был окутан сумерками и, казалось, пах ладаном и сырой древесиной. Я почувствовала, как сердце пропустило удар.

Есть все основания полагать, что граф Волконский только что пригласил меня в свою жизнь.

И, быть может, уже не намерен отпускать.

Особняк графа Волконского возвышался над окрестностями, словно молчаливый страж иных времён — суровый, властный, и, как и его хозяин, не терпящий лишних вопросов. На фоне свинцового неба его чёрные шпили казались продолжением мрака, а вытянутые окна с узкими рамами напоминали бойницы. Вдалеке, за полями, темнел лес — густой, глухой, будто ждал своего часа. С каждой минутой он становился всё менее приветливым — как человек, у которого иссякло терпение.

Граф, не проронив ни слова, подал мне руку, помогая выйти из машины. Его пальцы крепко, но бережно сжали мои — прикосновение было почти неуловимым, но отчётливо властным. Мы пошли ко входу, сквозь строй охранников, чьи лица, казалось, выточены из одного камня с фасадом дома.

Внутри особняка было тепло, но тишина, словно замурованная в каменных стенах, напоминала о часовне или склепе. Высокие потолки украшала лепнина — витиеватая, почти церковная. Через витражи падал