Хризолит и Бирюза - Мария Озера

движением, как смотрят на тонкий клинок, подносимый к горлу: с ужасом, восторгом и непониманием, где проходит грань между угрозой и влечением.

На мгновение Нивар замер — будто что-то взвешивал, выбирал не жест, а мысль. Затем его пальцы, не теряя той мягкости, что тревожила сильнее, чем грубость, скользнули в ложбинку между большим и указательным пальцем моей руки. Он нашёл кость, точно знал, где искать — и пошевелил сустав. Осторожно, внимательно, как будто проверял не гибкость тела, а предел моего терпения. Или доверия.

Граф сжал мою руку. И тут же отпустил.

Как будто держал не кожу и кость, а мою душу.

Как будто на миг прикоснулся к тому, что я всегда прятала — и ушёл.

Но отпечаток остался. Глубже плоти.

Я прикусила нижнюю губу, и вкус собственного беспокойства стал металлическим. Внутри всё бушевало, как город на грани революции. Сердце било тревогу, кровь гремела в висках. Воздух казался густым, словно из него вычерпали кислород. Я больше не была зрителем спектакля — я была этим спектаклем.

А он — режиссёром и зрителем в одном лице.

Он не смотрел на меня. Но я знала — он видел. Чувствовал. Читал меня, как давно начатую книгу, страницы которой пахнут страхом, страстью и запретным. Каждое прикосновение раскрывалось, как глава. Каждый жест — абзац. Я старалась сосредоточиться на дыхании, но даже собственный вдох был подчинён его ритму.

Балкон наполнился напряжением. Оно было физическим, как предгрозовое электричество. Оно собиралось на кончиках пальцев, в ключицах, в животе. В каждой точке, где он не прикасался.

И вдруг — шум. Далёкий, как будто со сцены. Скрип. Дребезг. Вздохи.

Мгновение — и внизу, в зале, что-то рвануло.

Волна страха, как тень, прокатилась от сцены к люстрам.

Выстрел.

Мир перестал существовать.

И я не поняла — где я, кто я, и почему всё вверх дном.

Мои уши звенели, как хрусталь на ветру.

Моё кресло исчезло из-под меня. А сверху появилась тяжесть. Вес.

Живой.

Нивар.

Его тело накрыло меня, как броня. Как щит.

Я была под ним — в прямом, страшном смысле. Его рука закрыла мою голову, вторая вжалась в пол рядом с моими волосами, сердце его билось как барабан над моей грудью. Я не могла дышать — не от страха, от близости. От того, что он был первым, кто отреагировал. Инстинкт. Бешеный, животный, благородный.

Я пыталась что-то сказать, но губы мои не слушались. Они дрожали.

И в этой дрожи была вся я.

Глава XIV

Император, восседавший в резном кресле, изготовленном для него мастером Шато — из красного дерева, инкрустированного золотом и перламутром, — качнулся назад, как сломанная статуя. Звук выстрела отозвался в зале тяжёлым эхом, будто кто-то ударил по медному гонгу судьбы.

Пуля, пущенная из ложи или балкона — никто бы потом не мог сказать точно, откуда, — вошла в теменную кость Гарольда. Лоб слегка дёрнулся, взгляд остекленел, будто и не поняв, что произошло. На долю секунды всё замерло. Даже тени на стенах застыли в изумлённой тишине.

И наступила беззвучная пауза, столь жуткая, что казалось: сам театр, его колонны и лепнина, перестали дышать.

Кровь выступила медленно — густая, тёплая, как вылитое багряное вино. Она впиталась в снежно-белую ткань императорской мантии с гербовой вышивкой, в шнуры и бархат, будто подчёркивая: под всем величием трона — всего лишь хрупкое человеческое тело.

Скулёж, всхлипы, шорох платьев, как шелест бурного моря. Придворные, жёны, офицеры — многие бросились к выходам, другие остались, прикрывая лица платками, словно стараясь не видеть того, что уже навеки врезалось в память.

А символ державной власти, ещё секунду назад живой и блестящий, теперь стал недвижим. Упавшая корона каталась по полу, словно детская игрушка, отстранённая от маленьких рук.

Гарольд судорожно потянулся к нагрудному карману сюртука — дрожащими пальцами нащупал что-то внутри. Бумага? Амулет? Чеканная монета? Он сжал это в ладони и замер.

Внизу, со сцены, пронёсся отчаянный крик:

— Свободу Нижнему городу от тирании императора!

За ним последовали ещё выстрелы — уже хаотичные, без цели. Пули звенели о мрамор, пугали, не раня. Толпа зашевелилась — словно что-то древнее проснулось в её животе.

Императорская стража набросилась на стрелка, будто стая собак, принюхавшаяся к крови. Его лицо вжалось в паркет, он кричал — бессвязно, но с фанатичной одержимостью:

— Это — только начало! Только… нач…

Удар сапога в рёбра заглушил остаток манифеста. Его заковали в кандалы, вывели, волоча, как преступника, хотя для кого-то он уже стал героем.

Но и на этом всё не кончилось.

Толпа дрожала — сперва в оцепенении, а затем в негодовании. Кто-то в галёрке вскочил на кресло, выбросив в воздух руку, как знамя.

— Он умер за нас! — закричал молодой голос. — За наш город! За свободу!

Другой — уже женский — откликнулся:

— Они будут убивать всех, кто говорит правду!

Кричали. Бросались к выходу. Кто-то — к стражникам. Женщины метались, прижимая к себе детей, мужчины пытались прорваться через кордон — вначале словами, потом кулаками. Завязалась драка, не театральная, а настоящая — с кровью, со сломанными носами, с криком.

И над всем этим — императорское кресло. С кровью, сползающей по подлокотнику, точно знак конца эпохи.

Здесь, в театре, среди лепных ангелов и шепчущих кулис, началась новая глава империи.

Тот, кто хотел слушать оперу, услышал выстрел. Тот, кто шёл на балет — вступил в революцию.

Я не могла пошевелиться. Даже дышать было больно — грудь словно сдавили металлическим обручем. В ушах звенело, мир то рассыпался на острые осколки света, то проваливался в липкий, медленный мрак. Где-то далеко, словно из-под воды, донёсся голос:

— Ты слышишь меня?..

Нивар. Он держал меня. Прочно, как держат падающее знамя. Я попыталась ответить, но из горла вырвался лишь слабый, хриплый стон. Всё тело ломило, руки и ноги затекли в неудобном положении — я будто оказалась прибитой к полу собственной беспомощностью.

Нивар наклонился ближе, и я ощутила его дыхание у самого уха. Оно было тёплым, нервным, неровным — и в этой хрупкой физической близости таилась жизнь.

Надежда.

Он прошептал моё имя:

— Офелия…

Я застонала, пытаясь разлепить глаза. Его лицо было рядом, будто выныривало из сумрака: искажённое тревогой, с окровавленной нижней губой — вероятно, он ударился о спинку кресла в момент падения. Кровь стекала к подбородку, но он не замечал боли. Он смотрел только на меня.

— Император… — прохрипела я, с трудом повернув голову в сторону Гарольда.