Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

не протестовала. Просто прижалась лбом к его плечу, вдыхая запах дыма, прохладной ночи и чего-то неуловимо знакомого – его собственный запах, который я раньше не могла различить. Мои запачканные мукой руки безвольно свесились.

Он понес меня прочь из пещеры, мимо замершего в своем темном саркофаге Мардука, мимо тел его стражников. Его шаги были уверенными, даже после такой битвы. Тени, его верные тени, уже не бушевали, а мягко стлались перед ним, освещая путь и сглаживая неровности каменного пола. Они вели нас наверх, к свету, которого я так отчаянно жаждала в подземелье.

Я почти не помнила обратный путь по лабиринту тоннелей. Помню лишь смену тьмы на серый предрассветный сумрак, запах сырой земли, сменившийся свежестью ночного воздуха.

Затем – силуэты всадников в ливреях Каэлана, их сдержанные, полные облегчения возгласы, конскую сбрую, стягивающую мне на руки теплое одеяло.

Мы мчались через спящий город, покидая мрачные окраины. Окна были темны, лишь редкие фонари мерцали в тумане. А затем впереди, в сердце города, замаячило зарево. Не тревожное, как от пожара, а теплое, золотисто-оранжевое, сотканное из тысячи огней. Слышна стала далекая, но нарастающая какофония – музыка, смех, шум толпы.

Ярмарка.

Сердце упало.

Мы проспали всё.

Наш «Каравай Единства», который пекли всем районом, ради которого всё и началось… он должен был быть представлен на рассвете. Солнце уже поднималось, окрашивая небо в перламутровые тона.

Каэлан, почувствовав, как я напряглась, лишь крепче прижал меня к себе.

— Поздно, – прошептала я, глядя на зарево.

— Ничего ещё не поздно, – его ответ был тихим, но стальным. – Никогда не поздно.

Он не свернул ко дворцу.

Он направил коня прямо к главной площади. Шум становился оглушительным. Мы пронеслись через арку, и перед нами открылось море людей, пестрота палаток, гирлянды из яблок и осенних листьев. На высоком помосте у городской ратуши уже собрались судьи, знатные горожане. Рядом на специальном столе красовались творения конкурентов – диковинные пряничные замки, хлебы, сплетенные в виде драконов, пироги величиной с телегу.

И там же, на самом краю, стоял наш скромный, еще покрытый дорожной пылью, «Каравай Единства». Он выглядел одиноко и забыто. Возле него, ссутулившись, стояли Лео и Финн. Лео всматривался в толпу, его лицо было бледным от бессонной ночи и отчаяния. Рядом с ними столпились Марта, Густав, соседи – все, кто помогал его создавать.

Они не уходили, хотя на них уже бросали косые, жалостливые взгляды.

Глашатай на помосте занес свиток, готовясь объявить победителя. Лео опустил голову.

И в этот миг наш конь, ведомый неуклонной волей Каэлана, шагнул из толпы на открытое пространство перед помостом.

Шум не стих. Он сменился гробовой, ошеломляющей тишиной.

Все замерли, уставившись на нас.

На принца Теней в разорванном, закопченном плаще, с лицом, исчерченным усталостью и следами магии. И на меня, закутанную в его плащ, бледную, с волосами, выпачканными в муке и саже, но сжимающую в ослабевших пальцах крошечный, уже остывший комочек теста – все, что осталось от «Булочки Света».

Каэлан медленно, давая всем себя рассмотреть, сошел с коня, не выпуская меня из рук. Он пронес меня через остолбеневшую толпу прямо к нашему караваю и только там, аккуратно, поставил на ноги, продолжая поддерживать под локоть.

Лео ахнул. Марта всплеснула руками. Густав протёр глаза.

— Ваше Высочество! – опомнился один из судей, пожилой мужчина в роскошном камзоле. – Мы… мы думали… Что случилось?

Каэлан поднял голову.

Его усталость вдруг отступила, сменившись той ледяной, неоспоримой властью, которую я видела в нем в самом начале. Но теперь в ней не было угрозы. Была непреклонная правда.

— Покушение на корону, – его голос, тихий, но отточенный, разнесся по замершей площади. – Заговор, раскрытый ценой немалых усилий. И спасение города, – он посмотрел на меня, и в его взгляде лед растаял, сменившись чем-то беззащитно-искренним, – силой, которая не ломает, а созидает. Силой этой женщины.

Он сделал шаг вперед, к нашему простому, не украшенному караваю, и положил на него ладонь.

— Этот хлеб, – сказал он, обращаясь уже ко всем, к каждому ремесленнику, торговцу, дворянину на площади, – был замешан не на воде, а на вере. Выпечен не в идеальной печи, а в сердце общины. Он пережил огонь и ненависть. И он здесь. Как и мы.

Он обернулся к глашатаю.

— Объявляйте.

В наступившей тишине его слова прозвучали как удар колокола. Глашатай растерянно посмотрел на старшего судью. Тот, после тяжелой паузы, медленно кивнул.

Но победителя объявлять не пришлось.

Сначала тихо, с края площади, где стояли люди из Серебряного Рунца, раздались аплодисменты. К ним присоединились еще, и еще. Это были не овации восторга, а что-то более глубинное – гул признательности, уважения, облегчения. Потом кто-то из толпы крикнул:

– За пекарню! За «Золотую закваску!

Крик подхватили десятки, сотни голосов.

Лео расплакался, уткнувшись в рукав Марты. Финн, всегда сдержанный, крепко сжал моё плечо.

Каэлан снова оказался рядом. Он уже не поддерживал меня, а просто стоял близко, плечом к плечу, наблюдая, как его город, который он защищал из теней, теперь приветствует свет. Его палец осторожно коснулся моей ладони, вынимая из неё тот остывший комочек теста – нашу «Булочку Света».

— Ты выиграла, Элис, – сказал он так тихо, что только я услышала. И в его голосе не было ни тени сомнения. – Не ярмарку. Ты выиграла себе место. Здесь теперь твой дом.

И пока площадь гудела, а судьи в растерянности совещались у нашего внезапно ставшего главным экспонатом каравая, он разломил ту крошечную булочку пополам. Одну половину спрятал в складках своего плаща. Другую, еще теплую от его руки, вложил мне в ладонь.

— На счастье, – просто сказал он. И впервые за всё время, с самой первой встречи в мрачном зале его цитадели, его глаза улыбнулись. По-настоящему. Без тени.

Глава 33. Ты испекла мир для моего города.

Тишина на площади длилась недолго. Гул признания перерос в радостный, искренний шум. Но Каэлан поднял руку, и наступила тишина, полная ожидания.

— Протокол нарушен, – сухо заметил старший судья, но в его глазах уже не было суровости, а лишь любопытство. – Работы представлены. Их уже оценили.

— Их оценила толпа, – парировал Каэлан, и его голос снова зазвучал так, что было слышно на краях площади. – Но истинное испытание – не во внешнем виде, а в сути. И суть этого хлеба