Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

Он обернулся ко мне, и в его взгляде был вопрос и предложение одновременно.

— Элис Орлова, — сказал он громко. — Хлеб твой здесь. Но он остыл в дороге. Исполни его предназначение здесь и сейчас. Испеки его снова. Для всех нас.

Сердце заколотилось. Я посмотрела на Лео и Финна. В их глазах читался тот же вопрос, что был и у меня: Как? Здесь? Сейчас?

И тут вперед выступила Марта, её доброе лицо сияло решимостью.

— У меня в повозке есть походная жаровня и угли! Для пирогов на ярмарку припасла!

— А у меня — мешок муки самого тонкого помола с моей мельницы! — добавил Густав, уже пробираясь к своей тележке.

— Дрова! У меня есть сухие яблоневые ветки, самые жаркие! — крикнул садовник из толпы.

Но в воздухе повис вопрос о воде. Использовать случайную воду было просто неправильно – это могло погубить тесто.

И тут случилось неожиданное. Из группы придворных на балконе вышел немолодой мужчина в скромных, но безупречно чистых одеждах – главный дворцовый виночерпий. Он ловко спустился по лестнице, держа в руках два глиняных кувшина с восковыми печатями.

— По приказу Его Величества, – сказал он с лёгким поклоном, обращаясь ко мне. – Вода из серебряного источника горной цитадели. Очищена кристаллами и хранилась для стола Его Величества. Она достойна этого хлеба.

Он протянул кувшины Финну, который принял их с благоговейной осторожностью. Это был жест невероятного доверия и признания.

Это было как волшебство. Но не то, что творил Мардук. Это было волшебство общности и благородной щедрости. Люди из толпы, еще минуту назад просто зрители, вдруг стали соучастниками. Кто-то притащил большой, абсолютно чистый каменный чан для замеса, кто-то — белоснежные льняные холсты из своей торговой палатки. За считанные минуты прямо перед ратушей, под изумленными взглядами знати и самого Императора, склонившегося с балкона, выросла импровизированная, но достойная королей уличная пекарня.

Я сбросила тяжелый плащ Каэлана.

Моя одежда была порвана и испачкана, но в этот миг это не имело значения. Я вымыла руки в чистой воде из поданной чаши, и Лео с Финном уже стояли рядом, готовые к работе.

— Лео, просеивай муку, — сказала я, и мой голос обрёл твердость, ту самую, что была у меня за прилавком «Золотой закваски». — Финн, готовь опару на дворцовой воде. Марта, следи за жаром, чтобы он был ровным, как сердцебиение.

Мы начали работать. Шум площади стих, сменившись приглушённым гулом. Все наблюдали. Судьи, склонив головы, смотрели с помоста. Император в золотой мантии стоял, опершись о балконную решетку. Каэлан отошел в сторону, но не сводил с меня глаз, его тени мягко лежали у его ног, тоже наблюдая.

Это была не просто готовка. Это был особый обряд. Каждое мое действие имело свой смысл. Когда я просеивала муку, я вспоминала о разных видах пыли — о той, что лежала на полу в пещере, и о той, которая сейчас кружилась в воздухе, сияя на солнце. Когда я замешивала тесто, я не просто чувствовала усталость, а, наоборот, радость от того, что мы спаслись. Я была благодарна тем, кто был рядом, и ощущала странную, новую уверенность, которую дала мне половина булочки в моей руке.

Лео, сосредоточенно вымешивая, шептал что-то — наверное, заклинал тесто на удачу. Финн, молча, как всегда, растапливал масло с мёдом, и сладкий дымок смешивался с запахом горящих яблоневых веток в жаровне Марты.

Когда большое, упругое, живое тесто было готово и уложено в смазанный маслом чан, я обошла его и положила ладони на теплую поверхность.

— Этот каравай не мой, — сказала я, обращаясь уже не к Каэлану, а ко всей площади. — Он наш. Каждого, кто помог его испечь в первый раз. Каждого, кто принёс сегодня щепку или горсть муки. Он о том, что даже после огня и тьмы всегда можно начать заново. Вместе.

Я вложила в эти слова всё, что чувствовала. И магия, тихая и невесомая, потекла из моих ладоней. Тесто под ними слегка вздрогнуло и заискрилось едва заметным золотистым светом.

Чан поставили на раскаленные угли и накрыли железным колпаком. Наступило самое томительное — ожидание.

Но это ожидание было не тягостным. Люди не расходились. Они тихо переговаривались, дети пробирались поближе, чтобы посмотреть. Каэлан незаметно встал позади меня, его присутствие было как тихая, надежная стена.

И вот, Марта, прислушавшись, кивнула.

Финн и Лео, сгрудившись, с помощью огромных ухватов сняли колпак.

Волна тепла и аромата, такого плотного, что его почти можно было видеть, накрыла площадь. Это был запах идеально пропеченного хлеба — хрустящей корочки, мягкого мякиша, карамелизированного мёда и чего-то неуловимого… домашнего уюта, безопасности, общности, любви.

Но это был не просто запах. Когда я, обернув руки в полотенца, осторожно извлекла огромный, румяный, дымящийся каравай и поставила его на деревянную доску перед собой, случилось...

… от каравая пошла волна. Невидимая, но ощутимая. Тёплая, как летний ветер, мягкая, как объятие. Она прокатилась по площади, касаясь каждого.

Люди замерли.

Кто-то глубоко вздохнул, и на его глазах выступили слезы — не от горя, а от внезапно нахлынувшего воспоминания о чем-то очень хорошем и давно забытом. Другой невольно улыбнулся, встретившись взглядом с незнакомцем, и тот улыбнулся в ответ. Ругающиеся на краю площади парочка вдруг замолчала, и мужчина потянулся обнять женщину. Даже суровые стражники у помоста расслабили хватку на копьях.

Это была магия «Каравая Единства».

Магия, которая не приказывала, не ослепляла, а просто… напоминала. Напоминала о связях между людьми. О надежде. О том, что они — не просто толпа, а часть чего-то большего.

И в этот миг, когда волна тепла и единения достигла балкона, Император, седовласый и мудрый, медленно улыбнулся и начал аплодировать. Тихие, мерные хлопки, которые подхватили сначала судьи, а затем и вся площадь, превратившись в оглушительные, ликующие овации.

Я стояла перед своим караваем, чувствуя, как слезы наконец прорываются сквозь усталость и напряжение. Лео обнял меня за талию, а Финн положил свою большую руку мне на голову.

И тут Каэлан шагнул вперед. Он встал между мной и ликующей толпой, заслонив меня на мгновение от всех этих глаз. Его взгляд был серьезным, в нем плясали отблески ярмарочных огней и что-то глубокое, личное.

— Ты не только выиграла ярмарку, — сказал он так, чтобы слышала только я. — Ты только что испекла мир для моего города.

Прежде чем я успела