Мой первый встречный: случайная жена зельевара (СИ) - Лариса Петровичева

росло на кладбище, Кассиан смешивал серу фейри с порошком дотти. Все были при деле.

— Теперь это уже не имеет значения, — вздохнул Пинкипейн. — Она в мире добром и беспечальном. Он едет в Приюжье, в почетную ссылку. А мы должны все приготовить за полчаса, так что давайте не болтать, а работать.

Я кивнула и взяла мерную ложку для зеркальной пыли.

* * *

После того, как зелье было приготовлено, Пинкипейн аккуратно перелил его в бутыль — там оно засияло расплавленным золотом, которое пахло лавандой. Я посмотрела на Кассиана — зельевар сейчас выглядел таким усталым, словно провел день на пашне.

— Отлично, — произнес он. — Мы справились! Теперь осталось отправить Темный обман в систему вентиляции.

— Я этим займусь, — сказал Пинкипейн и взял бутыль, прижав ее к себе, словно ребенка. А я вдруг нахмурилась, защелкала пальцами и воскликнула:

— Подождите-ка! Абернати поймет, что дело нечисто, когда увидит пробирку с вашей кровью! Она ведь не будет троллийской!

Мне вдруг сделалось жутко. Весь наш труд мог пойти насмарку. Абернати далеко не дурак, он все поймет! Но Пинкипейн лишь беспечно улыбнулся.

— Вы совершенно правы, дорогая Флоранс. Я проведу ночь в оранжерее. Все равно хотел подобрать там некоторые цветы для занятия, вот и займусь. Абернати увидит правду: я проклятый тролль, которому не место в приличном обществе.

Я вздохнула с облегчением, и на меня тотчас же нахлынула жалость. Пинкипейн не был виноват в том, что у него такой предок — но нес эту вину всю жизнь. Возможно, потому и не женился: хотел, чтобы на нем все закончилось.

Как же это несправедливо! Несправедливо и жестоко!

Мы привели рабочий стол в порядок, убрали все коробки и бутылки, я вычистила котел, и наша компания заговорщиков вышла в коридор. Завтра предстоял новый рабочий день, в нашем с Кассианом расписании было четыре пары, и я надеялась, что все это поможет мне отвлечься от тягостных мыслей.

Когда-то я думала, что работа в академии магии это рутина. Каждый день ты читаешь лекции, проводишь практические занятия, потом принимаешь зачеты и экзамены — ну и где она, эта рутина? Покажите мне ее, будьте любезны! У нас тут постоянно какие-то новые приключения, от которых некуда деваться.

Мы вышли на свежий воздух. Пинкипейн попрощался с нами и остался в главном корпусе — ему еще предстояло вылить зелье в систему вентиляции и не вдохнуть его при этом. Я взяла Кассиана под руку, и мы побрели к общежитию. Вечер был прозрачным и прохладным, дождя не было, и воздух пах чем-то травяным, таинственным.

— Это был красивый букет, — сказала я и добавила, когда Кассиан вопросительно поднял бровь. — Тот, который отобрала Оливия. Мне он очень понравился.

Кассиан вздохнул.

— Да, я хотел подарить его тебе, — признался он. — Мне, честно говоря, очень давно не приходилось дарить кому-то цветы. Вся эта работа, потом мои поездки по самым глухим углам королевства… тут просто нет времени и места для романтики.

— Но ты бы хотел ее? — предположила я.

Кассиан рассмеялся, словно пытался скрыть за смехом свои истинные чувства. Кивнул.

— Конечно, хотел бы. Все хотят чего-то светлого. Душевного тепла, нежности. Но, Флер… — он провел ладонью по волосам. — Дьявольщина, не знаю, как и сказать!

— Почему же? — удивилась я. Все во мне сейчас так и звенело от светлого любопытства.

— Потому что я имею все права на тебя, — произнес Кассиан уже без тени улыбки. — И перед людьми, и перед Богом. Возможно, какой-нибудь негодяй на моем месте давно обошелся бы без всяких нежностей и глупостей.

Я понимающе кивнула. Мне очень, очень повезло. Моим первым встречным мог бы стать кто-то вроде Абернати — вот тогда бы мне точно небо в овчинку показалось, как говаривала когда-то нянюшка.

— Все сказали бы, наверно, что я дурак и мямля. Но я не хочу и не могу давить на тебя, — продолжал Кассиан. — Мы с тобой коллеги, мы стали настоящими друзьями, и да, я хочу того, что соединяет супругов. Но мне страшно разрушить то, что между нами уже есть.

Я улыбнулась. Посмотрела на Кассиана так, словно увидела его впервые — искреннего, честного человека с чистой душой. Да, с точки зрения Абернати и Элдриджа Уинтермуна он был дураком и мямлей — потому что не хотел ломать другого человека. Потому что не считал меня своей вещью, которой можно пользоваться так, как тебе захочется.

И я была ему благодарна за это. За возможность полюбить его — не только как моего спасителя.

— Кассиан, я… — я приподнялась на носочки пару раз, опустилась: давно так не делала, а раньше частенько так пыталась справиться с волнением. — Спасибо. И ты ничего не разрушишь, потому что уже столько раз помогал мне… и я столько добра от тебя увидела, что…

Девушкам не приходится признаваться в нежных чувствах. Это считается даже неприличным: барышня из достойной семьи не какая-нибудь крестьянка или мещанка, чтобы говорить о любви и нежности. Она лишь принимает чужие признания с легкой улыбкой, и эта улыбка навсегда остается на ее лице, словно приклеенная.

А то, что кипит и бурлит за этой милой кукольной маской, никого не интересует. Однажды кипение пройдет, и прекрасная кукла навсегда останется спокойным и изысканным украшением гостиной.

Но мне ведь хотелось не этого.

И не всегда нужны слова — иногда язык сердца намного важнее.

Мы потянулись друг к другу, и поцелуй заставил волосы шевельнуться на голове. Это было словно апрельский ветер солнечным днем, который смывает с тебя всю зимнюю печаль, все наносное, все, что причиняло боль — и да, я теперь знала, что чувствуешь, когда тебя целует любимый.

Наверно, это и была любовь. Не водопад, который срывается со скалы и накрывает, сбивая с ног, а ручей, в котором можно утолить жажду.

И когда невидимая рука выхватила меня из объятий Кассиана, я успела лишь вскрикнуть, пытаясь удержаться и не в силах сделать этого.

* * *

На мгновение сделалось темно. Потом тьма ушла, и я увидела, что стою в чьих-то покоях.

Мягкий свет изящных ламп с шелковыми абажурами струился по комнате, озаряя стены глубокого винного цвета, гобелены с охотничьими сценами и величественную кровать, настоящее королевское ложе. Балдахин из тяжелого бархата, расшитый золотыми нитями, ниспадал пышными складками, атласное покрывало было украшено золотой монограммой.

В углу комнаты пылал ровным огнем камин с мраморным резным порталом. На каминной полке, среди бронзовых канделябров и фарфоровых геврских вазочек с живыми цветами, стояли часы работы великого Берге, и маятник