Запад Проклятых (ЛП) - Сент Кроу Никки

— Запад… ну, её история сложная, — она наклоняется ближе и понижает голос. — Жители Краёв не просто так называют её злой.

— Что ты имеешь в виду?

— Она была сестрой королевы.

У меня отвисает рот.

— Запад помогла свергнуть собственную сестру? Зачем ей это делать?

Ана качает головой.

— Месть? Зависть? Запад — старшая дочь. Она должна была унаследовать трон, но её обошли по причинам, которых мы никогда не узнаем.

Мы делаем ещё один поворот. Кажется, покидаем сам город. Зданий становится меньше, зато больше роскошных домов с огромными ухоженными участками. Улицы уже не такие ухабистые, но пешеходов вдвое больше. Все направляются на бал, полагаю.

— А что насчёт волшебника? — спрашиваю я.

— Что насчёт него? — Ана снова переводит внимание на меня.

— Он злоупотреблял своим положением? Использовал силу против других?

Рук рядом со мной меняет позу. Всё это время он молчал, впитывая услышанное. Мне интересно, кажется ли ему что-то из этого знакомым или он узнаёт всё заново вместе со мной? Должна признать, что в том, что он так же ничего не знает, есть некоторое утешение. Я чувствую себя совершенно не в своей глубине, но рядом с ним, знающим об Оз не больше моего, мне не так одиноко.

Ана щурится, раздумывая.

— Волшебника… сложнее определить. Он куда могущественнее ведьм.

— Правда?

Она кивает.

— Настоящая загадка. Полагаю, в этом часть его притягательности, — она подмигивает. — Но если отвечая на твой вопрос: злоупотреблял ли он своим положением? Думаю, волшебник настолько могущественен, что если и злоупотреблял, мы бы никогда об этом не узнали.

От её слов меня пробирает дрожь.

Карета подпрыгивает на округлом каменном стыке между улицей и длинной подъездной дорожкой Восточного Поместья.

Я вытягиваю шею, чтобы лучше видеть, пока мы следуем по извилистому изгибу дороги.

Участок огромен. Между улицей и домом, который стоит в глубине, словно король в белом одеянии среди тёмного неба и тёмных дубов, должно быть, не меньше десяти акров18.

По территории расставлены декоративные фонарные столбы, каждый увенчан тремя матовыми шарами. Мотыльки и жуки кружат вокруг шаров, будто изголодались по свету.

Хотя от парадной двери вниз по склону тянется вереница карет, мы объезжаем их все и едем прямо к полукруглой площадке перед домом. Там женщина в длинном пальто баклажанового цвета распахивает дверцу кареты. Внутрь врывается влажный ночной воздух, слегка пахнущий копчёным мясом и выпечкой.

Ана выходит первой, затем Рук. Он снова предлагает мне руку, и я принимаю её, другой рукой придерживая юбку. Ступеньки из кареты крошечные, и я не хочу войти на этот праздник как девушка, которая рухнула лицом вниз.

— Спасибо, — говорю я ему.

— Всегда к твоим услугам, Канзас.

Он ждёт, пока я твёрдо встану на землю, и только потом отпускает.

Я тут же начинаю скучать по его близости.

Есть в Руке что-то, что смутно напоминает мне Тото. Любовь Тото непостоянна: в одну минуту она есть, в следующую исчезает. Иногда он сворачивается рядом со мной в полуденном солнце, и мы дремлем весь день. А иногда я не могу уговорить его на ласку ничем меньшим, чем кровавым стейком.

Не то чтобы Рук удерживал от меня какую-то нежность. И не то чтобы мне полагалась какая-то нежность.

Просто… его внимание избирательно, и я ловлю себя на том, что жажду ещё хотя бы каплю.

Хотя не должна. Абсолютно не должна хотеть никаких капель.

Я снимаю его пиджак с плеч и возвращаю ему, затем расправляю платье.

Наконец поднимаю взгляд.

— Вау, — выдыхаю я.

Пока мы ехали по подъездной дороге, я думала, что дом большой. Но стоя перед ним, ощущая весь его масштаб, понимаю: он не большой, он громадный.

Особняк провоста, наверное, в двадцать раз больше нашего скромного фермерского дома. Три этажа и два крыла, с балконом на втором этаже, ещё одним у восточного крыла, и, вероятно, где-то сзади есть ещё. Каждое окно живёт светом и движущимися силуэтами. Смех переплетается с музыкой, выливаясь наружу через открытые двойные двери.

Должно быть, по моему лицу пробегает луч восторга, потому что Рук говорит:

— Ты любишь вечеринки, Канзас?

— Не думала, что люблю. Но это прекрасно, а я не привыкла ко многим прекрасным вещам.

— Как я рада это слышать! — Ана хлопает в ладони. — Если это произвело на тебя впечатление, внутри ты совсем упадёшь от восторга. Конечно, я не могу приписать себе заслугу за особняк провоста. Его построили больше ста лет назад. Но я ловлю себя на том, что показываю его, как куратор в музее. Я просто правда влюблена в его красоту.

— Не виню тебя.

Она поднимается по изогнутым каменным ступеням, ведущим к главному портику19 дома.

Под крышей портика через равные промежутки висят огромные железные фонари. Цветы всех цветов радуги посажены в высокие чёрные урны по обе стороны от двери. И рядом с ними стоят двое служащих в одинаковых длинных пальто баклажанового цвета.

— Добро пожаловать на праздник, провост, — говорит мужчина слева и низко кланяется.

— Добро пожаловать на праздник, Дороти из Канзаса, — говорит женщина справа и повторяет поклон.

— Спасибо, что пригласили меня.

Здесь музыка громче, и я различаю звук скрипки, виолончели, возможно, альта. Музыка живая и стройная.

Я вернусь домой. Клянусь своим сердцем. Но разве есть что-то плохое в том, чтобы насладиться всеми великолепными вещами, которые может предложить эта странная земля?

Нервничая, я хватаю юбку, чтобы та не путалась под ногами, и вхожу внутрь.

ГЛАВА 27

ДОРОТИ

В ту же секунду, как я вхожу в особняк провоста, меня поглощают благодарность, знакомства, праздник и лесть. Каждый хочет пожать мне руку и поздороваться, и не думаю, что в особняке есть хоть один угол, где я могла бы от всего этого спрятаться.

Я теряю Рука из виду в ту же секунду, как мы входим в главный бальный зал, и уже через несколько минут у меня кружится голова от внимания и зрелища.

Повсюду гирлянды, протянутые по потолку, вокруг дверных проёмов и колонн. Три огромные хрустальные люстры свисают с купольного потолка. Кристаллы, вращаясь, рассыпают радуги по деревянному полу.

Думаю, жители Краёв научились хитро обращаться со светом, чтобы бороться с той тоской, которая, должно быть, приходит вместе с постоянными тёмными облаками и отсутствием солнца.

Дома я, кажется, больше любила весну и осень, жизнь и смерть, солнечный свет и облачность. Но я никогда не смогла бы отрицать красоту тёплого солнечного летнего дня. Некоторые из этих людей, особенно дети, родились в мире без солнечного света. Они не знают ничего, кроме темноты. Я рада, что люди нашли способ это обойти. Потому что тепло, которым их свет наполняет комнату, невозможно отрицать.

Ана водит меня по залу, представляя важным семьям жителей Краёв. Здесь торговцы, другие члены совета и их партнёры. Здесь пекари, самая почитаемая профессия в Восточном Крае, и учёные, историки магии и знатоки Оз. Здесь художники и писатели. И, подтверждая мою теорию о свете, Ана знакомит меня со столом светоделов, мужчин и женщин, отвечающих за освещение Глимминг-Холлоу.

Вот это интересует меня больше всего. Я сажусь за стол светоделов, и они принимают меня в свой круг. Рассказывают мне, почему выбрали именно такое световое оформление для бала, как важно было, чтобы мы чувствовали, будто комната полна тепла.

Они говорят, что бо̀льшая часть света питается магией, собранной ведьмами и волшебником.

— Но как она сюда попадает? — спрашиваю я. — Никто ведь не знает волшебника, верно? То есть он же не приходит в город и не машет палочкой?

Это заставляет весь стол рассмеяться. Мужчина слева от меня, представившийся Дариусом, первым начинает объяснять. Кажется, он самый знающий за столом и легко загорается разговором о свете. Всякий раз, когда разговор уходит к науке, стоящей за этим, его карие глаза расширяются и начинают сиять.