Елена Грушковская - Печальный Лорд

— Тогда я скажу, что это было твоей затеей!

Эммаркот устало откинул голову на спинку дивана.

— Какая теперь разница…

Теперь было всё равно. Он сбросил три звонка от отца и два — от старшего брата. Они искали его — видимо, уже получили вызов. Эммаркот представил себе их лица, и ему стало холодно и тоскливо. Дурь не цепляла его, не спасала от этой ужасной какофонии. А Диердлинг, с которым Даллен водил дружбу, ничего — хорошенький. Чудесные волосы, стройные бёдра, ротик — бутон. Было бы славно покувыркаться с ним на простынях. Если он выйдет живым из этой передряги, он обязательно подкатит к нему с предложением замутить интрижку.

— Будь ты проклят, трижды проклят, — психовал Уго.

Непонятно было, кого он проклинал: он выкрикивал это куда-то в пространство, насквозь прокуренное дымом от дури. Полутёмная комнатка, в которой они курили, была мрачной и не очень чистой, но им было плевать. На полу был пепел, крошки, окурки. Макрехтайна стошнило прямо на пол, а Эммаркот только ухмыльнулся. Дверь вдруг открылась, и на пороге возникла подтянутая фигура в чистеньком тёмно-синем мундире с золотыми галунами, белых брюках и сверкающих сапогах. Эммаркот уставился на неё в недоумении: откуда она здесь взялась? В подобных заведениях военных не бывает. А фигура сказала голосом его старшего брата:

— Так и думал, что найду тебя в этом притоне. Поехали домой, нам с господином генералом нужно с тобой поговорить.

Эммаркот взял и засмеялся в ответ. Ну и дурацкий же был у него смех! Майор Эммаркот, его старший брат Бирген, который когда-то в детстве качал его на качелях, процедил с холодным презрением в голосе:

— Смотреть на тебя противно.

Его чистые, блестящие сапоги прошли по грязному полу комнатки, наступая на крошки и окурки, железная рука ухватила Эммаркота за шиворот и подняла на ноги.

— А ну, пошли! Это приказ господина генерала.

Да, если генерал Эммаркот, десять лет как вдовец, отдавал приказ, никто не смел его ослушаться, даже его сыновья — особенно сыновья. Они обращались к нему «господин генерал». Старший брат, красивый молодой офицер, белокурый, синеглазый и коротко подстриженный, взял непутёвого младшего брата за шкирку и втолкнул во флаер, и обкуренные мозги Эммаркота поняли, что страшный час близок — почти настал. Из его глаз хлынули слёзы, но Бирген только поморщился и повторил:

— Смотреть противно.

Всю дорогу Эммаркот то рыдал, то смеялся. Задыхаясь, он сказал:

— А помнишь, как ты меня на качелях…

Да, тогда Биргену было ещё не противно смотреть на маленького Крэя — в детстве, когда они играли во дворе. Биргену было двенадцать, Крэю — три. Крэй упал и ушиб коленку, и Бирген унёс его в дом на руках. А сейчас Крэй, пьяный и обкуренный, корчился в истерике на сиденье флаера, а старший брат смотрел на него с нескрываемым презрением и жалостью…

Вот и их дом — дом, в котором они оба родились. Крыльцо с мраморными статуями, мокрое от дождя, а в высоких окнах — свет. Гостиная встретила Эммаркота молчанием, и он, повинуясь руке брата, поплёлся по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке, пока не увидел блестящие сапоги генерала Эммаркота.

Его родитель сидел в кресле, положив ногу на ногу и подпирая высокий лоб рукой, как будто страдал от головной боли, и кожа под его пальцами собралась в складки; свет от камина играл бликами на его тщательно выбритой голове, украшенной большим беловатым крестообразным шрамом. Сколько Крэй Эммаркот себя помнил, голова генерала всегда была бритая, и на ней всегда был этот шрам, который генерал не желал прятать под волосами, а как будто нарочно выставлял его напоказ: для него это, видимо, было что-то наподобие боевой награды. Другая рука генерала Эммаркота лежала на прозрачном листке с каким-то текстом и радужно переливающейся голографической печатью. Эммаркот догадался, что это было. Это был он, вызов.

— Он снова был там?

— Да, господин генерал. Я нашёл его в том притоне в компании его дружка.

— Позор…

Да, это был позор для семьи, из поколения в поколение отличавшейся безупречной репутацией, для этой династии военных, никогда не маравших своей чести ничем низким и преступным. Он был паршивой овцой, мутантом, выродком. Листок с радужной печатью лёг перед ним.

— Читай, — приказал суровый голос генерала Эммаркота.

Он читал, но ничего не мог понять: буквы путались, строчки искажались, слова не складывались во фразы. «Оскорбление», «невозможно разрешить иным способом», «тяжкое деяние», «явиться в девять часов». И подпись: «З. М. А. Райвенн».

— Что ты можешь сказать обо всём этом?

Что он мог сказать этим двум военным? Что он не такой, как они? Да, не такой, и никогда таким не был. Что ж, убивать теперь его за это? По этому листку с печатью выходило — да. Убивать. Уткнувшись в твёрдые колени родителя, он заплакал.

— Отец, я не хотел…

Жёсткая, железная рука отстранила его.

— Ты жалок! Только взгляни на себя — на кого ты похож! Мне стыдно, что ты мой сын!

Сидя на полу, он смотрел в одну точку — на какую-то букву в каком-то слове из текста вызова, и радужная печать расплывалась у него перед глазами.

— Скажи только одно: все эти обвинения — правда?

Он сказал:

— Да, господин генерал.

Сухой, усталый, чужой голос над ним сказал:

— Бирген, отправь его в постель — пусть проспится. Говорить будем завтра. Но сначала проводи его в туалет — ему надо прочистить желудок.

Эммаркота мучительно вытошнило, после чего он оказался в своей спальне. Он уже не мог сам раздеться: его раздевали руки старшего брата. Упав на подушку, он выдохнул:

— Бирген… А помнишь, как ты меня… на качелях…

К окну лип холодный мрак, лил дождь. В кабинете лорда Дитмара жарко пылал огонь в камине, озаряя комнату янтарно-рыжеватым светом. Сам лорд Дитмар стоял лицом к камину, скрестив на груди руки, серебристый ободок диадемы вспыхивал желтовато-белыми бликами. Дитрикс стоял, облокотившись на спинку кресла и хмуря брови.

— Вот что на самом деле произошло, сын мой. А ты называл его трусом и ничтожеством… Мы не уберегли его, не смогли защитить! Мне он ничего не сказал, потому что не хотел причинять мне боль, а к тебе не обратился, потому что ты никогда его не любил. И он, я полагаю, посчитал, что ты останешься равнодушен к его беде, если не сказать хуже — посмеёшься над ней.