Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

воцарилась полная, абсолютная тишина. Все замерли, затаив дыхание. Мы не пекли хлеб. Мы творили обет. Обет памяти. Обет жизни.

А потом запах поплыл по площади, и тишина взорвалась. Не криками, а сотней сдавленных всхлипов, радостных вздохов, беззвучных слез, катящихся по загрубевшим щекам. Этот запах олицетворял всё, за что мы бились: тепло, защиту и величие человеческого духа.

Каэлан вышел из тени новых стен. Он не шел как правитель. Он приближался как участник, как часть этого целого. Взяв тяжелый нож, он не стал говорить долгих речей. Его голос, низкий и чистый, резал тишину просто и ясно:

— Этот хлеб выпечен из нашей общей воли. Кто с нами – тот почувствует. Кто против – тот узнает. Мы здесь. Мы живы. И мы вместе.

Он отрезал первый ломоть хлеба и, повернувшись, протянул его мне. В его взгляде не было ни тени сомнения, только абсолютная, кристальная ясность и та самая сила, что пульсировала в закваске.

Я взяла хлеб.

Он обжигал ладони живым теплом. В тот миг, когда я откусила, вкус взорвался во рту не просто знакомыми нотами муки и соли. Это был вкус… терпкой стойкости Густава, сладкой доброты Марты, упрямой силы кузнеца, преданности Финна, беззаветной веры Лео. И ЕГО. Принца Каэлана. Стальной решимости, скрытой нежности и обещания, которое крепче любой клятвы.

Глава 26. Танец под яблочными фонарями

Запах каравая стал сигналом. Как будто тяжелая дверь страха и скорби отворилась, и внутрь хлынула яркая, шумная волна жизни. Королевская ярмарка, отложенная из-за пожара, началась здесь и сейчас, на площади перед возрождающейся «Золотой закваской», стихийно и искренне.

Воздух загудел, запестрел, зазвенел.

Казалось, весь город, подавленный недавними событиями, выплеснул наружу всю накопившуюся тоску по нормальности, по радости. Соседские детишки, которых матери больше не прятали по домам, с визгом носились между телегами. Их смех был лучшим лекарством.

С телег, украшенных лентами и полевыми цветами, на прилавки посыпалось изобилие. На одних горами лежали луковицы, похожие на полированную медную чешую, и морковь, алую, как закат. На других – яблоки, румяные, с восковым блеском; рядом лежали пузатые тыквы, готовые превратиться в кашу или смешные фонари; тут же красовались сливы с сизым налетом, похожие на драгоценности.

Все это пахло землей, солнцем и простым, честным трудом.

Мелкие торговцы расстелили прямо на земле домотканые половики и выложили свой товар: деревянные игрушки, свистульки в виде птиц, глиняные горшки с незамысловатым орнаментом. Один старик продавал пряники в виде звезд и полумесяцев, и от его лотка тянуло медом и гвоздикой.

Ммм…

А потом заиграла музыка.

Не придворные лютни, а простая, звонкая волынка и барабан. И люди, еще минуту назад торгующиеся за цену на капусту, бросились в пляс. Это был живой, шумный, немного неуклюжий танец, где можно было топать, хлопать в ладоши и кричать «Э-эх!».

Марта, отбросив передник, кружилась с Густавом, и на ее обычно озабоченном лице сияла беззаботная улыбка. Даже угрюмый трактирщик притопывал в такт, подмигивая продавщице яблок.

Я стояла у своего стола, разрезая и раздавая ломти теплого каравая, и смотрела на это море счастья. Моя грудь была переполнена таким острым, щемящим чувством, что хотелось и смеяться, и плакать одновременно.

Это была победа. Не над Мардуком – пока нет. А над отчаянием. Над страхом. Этот шумный, пахнущий яблоками и дымом праздник был гимном жизни, которая упрямо пробивалась сквозь пепел.

Каэлан стоял в тени нового каркаса пекарни, прислонившись к бревну, и наблюдал. На его лице не было привычной маски владыки теней. Было какое-то странное, непривычно мягкое выражение – смесь удивления, уважения и глубокой, тихой нежности. Он смотрел не на ярмарку, а на людей. На своих людей. Таких, какими он, возможно, никогда их не видел – раскрепощенных, сияющих, единых.

Наш взгляд встретился через толпу.

Музыка сменилась на медленную, лирическую мелодию. И он, не говоря ни слова, оттолкнулся от бревна и направился ко мне. Люди расступались перед ним не со страхом, а с уважением, кивая и улыбаясь. Он подошел и, не спрашивая, взял мою руку, еще пахнущую мукой.

— Принцы не танцуют на ярмарках, – сказала я, но позволила ему повести себя в круг.

— Этот принц танцует, – тихо ответил он.

Мы закружились.

Не так, как на балу, где каждый шаг был рассчитан. Здесь мы просто двигались, подчиняясь музыке и биению собственных сердец. Его рука на моей талии была твердой и уверенной, но не сковывающей. Я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань платья и ощущала мурашки на коже. Мне было так хорошо, что улыбка не сходила с моего лица.

— Ты видела их лица? – прошептал он мне на ухо. Его дыхание щекотало кожу.

— Видела.

— Это твоя работа, Элис. Ты не просто испекла хлеб. Ты вернула им… смелость радоваться.

— Мы все это сделали, – повторила я свое утреннее заклинание, глядя ему в глаза. В них отражались огни фонарей и что-то мое, только мое.

— Нет, – он покачал головой, и в его взгляде зажглась та самая, редкая искренность. – Ты зажгла искру. А они раздули ее в костер. Но искра… она была изначально твоей.

Танец закончился. Музыка стихла, сменившись общим, довольным гулом. Но мы не расходились. Стояли посреди площади, в центре этого праздника жизни, не замечая никого вокруг.

Фонарики, сделанные из тыкв и яблок, бросали на его лицо теплый, колеблющийся свет. В его взгляде не осталось и тени сомнения или игры. Была только ясность. И решение.

Он медленно, давая мне время отстраниться, наклонился. Я не отстранилась.

Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. Не было в нем ни усталой нежности, ни яростной страсти. В нем была… принадлежность. Тихое, непререкаемое утверждение. Как будто он не просто целовал меня, а ставил печать. На моих губах, на моем сердце, на всей этой новой, сложной, хрупкой и прекрасной жизни, что выросла вокруг нас.

Когда мы наконец разомкнули губы, вокруг никто не ахнул, не зашептался. Казалось, весь шум ярмарки на мгновение притих, отдавая нам эту минуту. А потом грянули аплодисменты — негромкие, одобрительные, теплые.

Марта утирала слезу уголком фартука, Густав одобрительно крякал, а Лео, стоя рядом с Финном, сиял, как фонарик из самого румяного яблока.

Каэлан не смутился.

Он лишь слегка улыбнулся, не отпуская моей руки, и кивнул в сторону нового здания пекарни, где уже были готовы стены и ждала своей