Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

Он протянул руку, но не к булочке, а ко мне, и коснулся моей щеки. Его пальцы были теплыми.

— Теперь ты понимаешь? — его голос дрожал от благоговения и едва сдерживаемой боли. — Это не просто хлеб. Это дар. И проклятие. Обладая такой силой, люди будут сражаться за нее. Жаждать. Или пытаться уничтожить.

Я смотрела на свое творение, на это светящееся свидетельство того, кем или чем я на самом деле была. Страх сдавил горло. Но под ним глубже, пульсировало что-то иное. Не гордость. Ответственность.

— Значит, – сказала я тихо, глядя на свои ладони, а затем на него, – мне нужно научиться. Не просто печь. А… управлять этим светом. Чтобы он горел не только для тепла, но и как маяк. И как оружие, если понадобится.

Каэлан взял мои руки в свои, и его хватка была крепкой, ободряющей.

— Ты не одна, – сказал он. – Я не позволю им использовать тебя. И не позволю этому дару сломать тебя. Мы найдем способ. Вместе.

– Но… как?

– Мы будем тренировать твою магию, и первый урок состоит в том, чтобы признать: твоя магия так же реальна и опасна, как огонь, спаливший эту пекарню. И мы всем покажем ее силу.

Глава 24.1. Ты учишься слышать мою магию.

Тишина в маленькой временной кухне стала густой, насыщенной. Его слова о «силе» и «опасности» все еще висели в воздухе, но мое внимание приковал не их смысл, а то, как он их произнес. Не как военачальник, отдающий приказ. А как человек, слишком хорошо знакомый с ценой, которую требует дар.

«Мы будем тренировать твою магию», — сказал он. Это прозвучало так просто. Но что значило это «мы»?

— Твоя магия… — начала я осторожно, глядя на наши все еще сцепленные руки. — Ты сказал, чувствуешь правду. Это как? Это помогает тебе сейчас? Слышать… мою правду?

Он не отпустил мои руки, но его взгляд стал отстраненным, ушедшим в себя.

— Помогает? – Он произнес это слово, будто пробуя его на вкус, и нашел его горьким. – Нет, ты не понимаешь. Это не помощь, Элис. Это наказание.

Он медленно высвободил одну руку и поднес пальцы к своим вискам. Сжал их и его лицо исказила гримаса боли.

— Я не чувствую правду. Я ее вижу. Как пятно. Как искривление в воздухе вокруг слов. Когда кто-то лжет, в его голосе появляется фальшивая нота, которую слышу только я. Когда говорят полуправду, я замечаю, как истина гаснет, сменяясь чем-то другим — страхом, расчетом, лестью.

Его голос стал тише, монотоннее, словно он повторял давно заученный, мучительный урок.

— С детства я не слышал простого «доброе утро». Я слышал: «доброе утро (я боюсь тебя)» или «доброе утро (я жду от тебя милости)». Каждое «спасибо» распадалось на «я должен это сказать по правилам» или «теперь ты мне что-то должен». Каждое… — он замолчал, и в его глазах мелькнула настоящая боль, — каждое «я люблю тебя», сказанное мне, всегда имело посторонний привкус. Страх перед моим положением. Жажда власти. Одиночество. Но никогда… просто любовь.

Я застыла, сердце сжалось в ледяной комок. Я представляла его холодность, его отстраненность, и думала, что это броня, которую он выбрал. А это была не броня. Это были шрамы. Он жил в мире, где каждый звук был искажен, каждое чувство — под вопросом.

— Боже мой, Каэлан, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Я… мне так жаль.

— Не надо, — он резко отмахнулся, но его жест был лишен силы. — Жалость — это то, что я тоже вижу. И ненавижу. Это последнее, чего я хочу чувствовать от тебя.

— Это не жалость! — вырвалось у меня. Я схватила его руку, заставив посмотреть на меня. — Это… это ужас. От мысли, как это должно быть… невероятно одиноко.

Он замолчал, смотря на наши руки. Его пальцы слегка дрожали.

— Одиноко, — повторил он, будто впервые называя это чувство вслух. — Да. Это самое точное слово.Я окружен людьми, но чувствую себя одиноким в комнате, где эхо и шепот их скрытых намерений звучат громче всего. Мой дар — это стена из прозрачного стекла. Через нее все видно, но ничто не может достичь тебя по-настоящему, никто не может дотянуться.

Потом он поднял взгляд. И в его темных глазах что-то надломилось.

— А потом все изменилось.

— Правда?

— Твоя первая булочка. Тот самый хлеб из дворцовых покоев, — он говорил быстро, словно слова вырывались против его воли. — Я почувствовал запах. И это был не просто аромат. Это было… ощущение. Чистое, неискаженное. «Тоска по дому». Твои слова я тоже слышал, но они казались безумием. Это шло прямо из хлеба. И мой дар молчал. Потому что это не была речь. Это было бытие. Ты вложила чувство в материю, и оно дошло до меня… без искажений. Впервые за десятилетия я получил послание без подтекста, без яда, без расчётов. Просто… чувство.

Он провел рукой по лицу, и это был жест глубочайшей усталости и… облегчения.

— А сегодня. Эта булочка-сердце. — Он кивнул в сторону остывающего, но все еще излучающего слабый свет комочка теста. — Это был не просто «мост», как ты сказала. Это был… разговор. Наш первый настоящий разговор. Ты сказала мне о своей растерянности, благодарности, страхе, силе. И о… — он замолчал, и его взгляд стал невыносимо мягким, — о том, что ты чувствуешь ко мне. И я услышал… это. Не как факт. Не как возможную манипуляцию. А как музыку. Как цвет. Как что-то цельное и настоящее.

Он сделал шаг ближе.

— Вот что такое твоя магия для меня, Элис. Это не просто «угроза Мардуку». Это спасение. Это тишина в моем вечно шумящем мире. Это первый чистый звук после вечной какофонии лжи. Ты говоришь со мной на языке, которого мой дар не может коснуться, не может испортить. Ты обходишь мою тюрьму.

Слезы беззвучно катились по моим щекам. Я думала, что разгадала его холодность. Но даже не могла себе представить, в какой пустыне он жил.

— Так что, когда я говорю «мы будем тренировать твою магию», — его голос окреп, в нем зазвучала незнакомая мне раньше, тихая решимость, — я говорю не только как принц, защищающий