Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

человеческим. Это был рык раненого зверя, у которого вырвали добычу. Тьма, которую я так тщательно сдерживал десятилетиями, сдернула оковы.

Она вырвалась не по приказу. Она хлынула, как черная кровь из открытой раны. Тени в углах пекарни ожили, взметнулись к потолку, сплетаясь в щупальца. Воздух стал ледяным и густым. Поленья в незатопленной печи погасли мгновенно, словно их никогда и не касалось пламя. Свет из окон померк, будто на город опустилась внеплановая ночь.

Солдаты замерли в ужасе, выпустив из рук Мардука. Даже он, этот ледяной червь, на миг потерял свою надменную маску, и в его глазах вспыхнуло первобытное отвращение и… признание равного.

Но мне было плевать на него. Весь мир сузился до одной мысли, одного чувства, одного имени: Элис.

Я чувствовал ее.

Не разумом, а чем-то более древним и глубинным. Чувствовал жгучую нить страха, что тянулась от нее, как шлейф. Чувствовал удаляющуюся искру ее тепла в холодной, пропитанной чужой магией тьме.

Мое тело двигалось само.

Я прошел сквозь строй оцепеневших стражников, и тени следовали за мной, как преданные псы, сливаясь с полом, стелясь по стенам. Я вышел на задний двор. Там уже никого не было. Только свежие следы сапог в грязи и запах чужой магии — горькой, как полынь, и острой, как ржавое железо.

Я вскинул голову. Закрыл глаза. Отбросил все – долг, корону, рассудок. Осталась только ярость. Белая, всесжигающая ярость, что питала мою тьму, делала ее острой и цепкой, как когти.

— Найдите, – прошептал я теням. – Принесите ее мне.

Тьма зашевелилась, отделилась от меня тонкими, неосязаемыми щупальцами и метнулась вперед, сливаясь с настоящими тенями переулков, уходя в щели между домами. Я пошел за ними. Не бежал – шел. Каждый мой шаг отдавался в камнях мостовой глухим, угрожающим гулом. Фонари на улицах гасли сами собой при моем приближении. Окна в домах захлопывались. Город замер в суеверном страхе перед вышедшей на охоту Тенью.

Я был уже не принцем.

Я был бурей. Бурей из тьмы и ярости, единственной целью которой было вернуть свой свет. Мой свет.

Мои тени-разведчики привели меня к старым городским стенам, к заброшенному участку, где когда-то находилась потерна – подземный коридор. Дверь была взломана, и от нее исходило зловонное дыхание магии Мардука. Но среди этого запаха я уловил слабый, едва различимый аромат ванили и теплого хлеба.

Они ушли в старые катакомбы. Лабиринт под городом, где слишком давно не ступала нога стражи.

Я остановился перед черным провалом входа. Здесь моя буря была бесполезна. Здесь нужна была не слепая ярость, а острота клинка. Холодный, смертоносный расчет.

Я сделал глубокий вдох, втягивая тьму обратно, обуздывая ее. Она сопротивлялась, шипела, но подчинилась. Свет на улице медленно вернулся, фонари замигали, потом загорелись вновь.

Я обернулся.

За мной, бледные как смерть, но не отступившие, стояли капитан Деверо и дюжина моих лучших людей. Они видели все. И все же пришли.

— Подземелье, – сказал я, и мой голос звучал хрипло от сдерживаемой силы. – Они утащили ее туда.

Деверо кивнул, его рука уже лежала на эфесе меча.

— Собирайте отряд. Тихий. Быстрый. И живого Мардука мне в камеру. Он знает эти ходы. Он будет говорить. Я вырву каждое слово из его глотки, если понадобится.

Я шагнул к черному провалу, и тьма внутри, уже моя, послушная, обняла меня, как родная стихия.

— Ждите сигнала, – бросил я через плечо. – А я пойду заберу то, что принадлежит мне.

И исчез в подземелье, где среди вековой сырости и костей, как драгоценный алмаз в грязи, бился испуганный огонек. Для меня он был целым миром. Они думали, что украли ключ. Они не знали, что этим ключом запустили механизм своего разрушения. И тиканье уже началось.

Глава 28.1 (дополнение): Ярость как слабость

Элис исчезла.

Словно кто-то взял и вырвал единственный источник света в нарисованном мире, оставив лишь черную дыру на том месте, где только что билось сердце. Где она улыбалась, пахла ванилью и чем-то невыносимо своим.

Во мне что-то треснуло. Не сломалось — взорвалось. Опора, стержень, та самая железная воля, что годами держала в узде океан ярости и страха, обратилась в пыль. И океан хлынул наружу.

ОНИ! ЗАБРАЛИ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Это был уже не мой голос. Это был рёв раненого зверя, вырвавшийся из самой глубины, где не было ни принца, ни разума, только слепая, всепожирающая паника. И тени… мои верные, послушные тени, всегда бывшие продолжением моей воли, услышали этот рёв.

Они взвыли в ответ. Но это был не их привычный, почти беззвучный шепот. Это был визг рвущейся ткани мира. Они перестали быть инструментом. Они стали отражением хаоса во мне. Моя боль, мой ужас, моя бессильная ярость — все это выплеснулось через них, обретая форму.

– Нужно догнать! Разорвать! Раздавить!

Тени метнулись, не как щупальца, а как стая ослепленных летучих мышей. Они не видели ничего, кроме удаляющейся кареты — символа потери. Они бились о камни, выдирая из мостовой булыжники и швыряя их с силой катапульты.

– Боль! — донесся до меня чужой, тонкий крик, но он потерялся в гуле бури.

– Паника! Пряности! Глаза! — пронеслось другое ощущение, горько-пряное, но и оно было сметено.

– Звон! Осколки! Холод! — долетел третий сигнал, но я был глух.

Я не управлял ими. Я был ими. И они были мной — диким, неконтролируемым, опасным. Мы были одной черной бурей, целью которой было не спасение, а уничтожение этой пустоты, этого ужаса, что они посмели нам причинить.

***

Тишина в покоях была хуже любого гула. Адреналин отступил, оставив после себя ледяную, темную пустоту и… тихий стон.

Тени скулили у моих ног, съежившись и поникнув. Они струились по полу, пытаясь коснуться моих рук, но я отдернулся. Раньше в них была уверенная прохлада, теперь они были теплыми от чужой боли и липкими от стыда. Тени передавали мне обрывки чужих эмоций, собранных в их слепоте: острый укол страха мальчишки, горькую пыль отчаяния торговки и холодный ужас, ворвавшийся в таверну через разбитые окна.

– Нанесли вред. Своим. Прости. Прости… — нашептывали они, и их шепот был полон такой же муки, что сковала мою собственную глотку.

Пришел лекарь. Его слова — «раны», «убытки» — падали в тишину, как камни в болото, и с каждым из них тени сжимались сильнее, превращаясь в черные лужицы