Печенье и когти - Флер ДеВилейни

Голдилокс6 — мне нужно попробовать все, — отвечает Хэйзел.

Она бросает на меня хитрый взгляд, и когда ее колено касается моего под столом, меня пронзает волна жара. Я не отодвигаюсь. Вместо этого я слегка плотнее прижимаюсь в ответ, чтобы она поняла — это не случайно.

Она упорно смотрит на свою тарелку, хотя уголки ее губ подрагивают вверх. Когда Нейтан передает ей пюре, она снова толкает мое колено — на этот раз увереннее — и я чуть не роняю вилку.

— С тобой все в порядке, Бен? — спрашивает папа, приподнимая бровь.

— Все в порядке, — выдыхаю я, с силой вонзая вилку в морковку.

Плечи Хэйзел дрожат от беззвучного смеха. Я наклоняюсь ближе, мой голос достаточно тих, чтобы слышала только она.

— Думаешь, это смешно?

— Я знаю, что смешно, — шепчет она в ответ, глаза поблескивают, когда она тянется за бокалом вина. Ее пальцы касаются моих, когда я придерживаю бокал для нее, и случайное скольжение ее мизинца по моей руке заставляет пульс бешено застучать.

Папа громко покашливает, словно чувствует, что под столом что-то назревает.

— Бенджамин говорил, ты работаешь в кондитерской в городе. Ты всегда хотела учиться кондитерскому делу?

Хэйзел откладывает вилку, вежливо улыбаясь ему.

— Вообще-то, нет. Я изучала фотографию в университете.

— Фотографию? — мама сразу оживляется, глаза загораются интересом. — Это прекрасно. Мне всегда нравилось, как фото может заморозить момент — и заставить его ожить снова.

Выражение лица Хэйзел смягчается, тронутое.

— Именно это мне и нравится в ней. Картинка может рассказать целую историю, не проронив ни слова.

Я почти физически чувствую, как мама откладывает эту информацию для своего следующего холста. Как и следовало ожидать, она бросает на меня многозначительный взгляд, прежде чем снова повернуться к Хэйзел.

— Бенджамин упомянул, что тебе понравилась картина в твоей комнате — и те, что в коридоре, — говорит она.

Хэйзел просияла.

— Они великолепны. Правда. Я не могла оторвать глаз. Вы так идеально передали лес.

— Спасибо, — улыбается мама, разламывая булочку пополам. — Я рисую уже очень давно. Иногда у меня просто появляется этот… зуд, и ничто не помогает, пока я не вытащу образ из головы на холст.

— Звучит как страсть, — тепло говорит Хэйзел. — Вы очень талантливы. Честно говоря, я бы хотела заказать картину для своего нового дома.

— Я была бы рада, — отвечает мама, польщенная. Затем она взмахивает рукой в сторону переполненной тарелки Хэйзел. — Но это может подождать. Ешь, пока не остыло.

Хэйзел ухмыляется, покорно разрезая свое жаркое. Она откусывает кусочек, ее глаза закрываются, и она издает тихий, непроизвольный стон.

— Это восхитительно.

Все смеются, но я не могу оторвать от нее глаз. Что-то сжимается в моей груди, и, не успев остановиться, я наклоняюсь и провожу большим пальцем по ее подбородку, где осталась капелька подливки.

Ее ресницы вздрагивают, глаза встречаются с моими. Жар поднимается в груди, пока я наклоняюсь ближе, мой голос достаточно тихий, чтобы слышала только она.

— Не так восхитительно, как ты.

Ее губы слегка приоткрываются, и она не отводит от меня взгляд. Ни когда отпивает еще глоток вина. Ни когда ее колено снова касается моего — на этот раз оставаясь там, теплое и неподвижное.

Я прокашливаюсь, пытаясь сосредоточиться на разговоре вокруг, но мое тело настроено только на нее. Каждое мимолетное прикосновение, каждый тайный взгляд, каждая общая улыбка притягивают меня все глубже на ее орбиту.

К тому времени, как подают десерт, я знаю наверняка две вещи:

Хэйзел была рождена, чтобы сводить меня с ума.

И сегодня вечером, когда мы наконец снова останемся одни, я не смогу устоять перед тем, чтобы поцеловать ее.

ГЛАВА 17

Хэйзел



Я поворачиваюсь к нему у двери в Опаловую комнату, с приятной сытостью после ужина и с теплом на душе после всего вечера. Бенджамин небрежно прислонился к косяку, мягкий свет из коридора выхватывает четкие углы его скул и озорную искорку в глазах.

— Надеюсь, тебе понравился вечер, — говорит он тихим, почти дразнящим голосом.

— Понравился? Он был… потрясающим, — я не могу сдержать широкую улыбку, расползающуюся по моему лицу. Нервозность от того, как я впишусь в праздник его семьи, полностью растаяла. Я не ожидала такого вечера, наполненного смехом, теплом и… им.

— Я рад, что ты приехала, — бормочет он, протягивая руку, чтобы прикоснуться к моей щеке. Большой палец проводит по скуле, и я невольно прижимаюсь к его ладони, позволяя себе насладиться этим мгновением.

— Я рада, что ты пригласил меня, — шепчу я в ответ, прижимаясь ближе, чувствуя его жар. — Я не думала о том, что проведу Рождество в одиночестве, даже с моей большой, красивой елкой.

— Твои родители живут далеко? — его пальцы легко скользят вниз по моей щеке, и я погружаюсь в это прикосновение.

— Они погибли почти год назад — в автокатастрофе. Это мое первое Рождество без них, — я закрываю глаза, ощущая, как сжимается горло, пытаясь сдержать накатившую волну тоски при этой мысли.

Бенджамин приподнимает мой подбородок, и я встречаю его взгляд.

— Иногда судьба находит способ помочь нам исцелить все раны. В это Рождество ты не будешь одна.

Настенные часы пробивают одиннадцать — глубоко, резонируя, отмечая поздний час. Бенджамин бросает взгляд через плечо, прежде чем вернуть взгляд на меня, и медленная улыбка изгибает его губы. Я прикрываю рот, прорывается зевота, усталость настигает меня.

— Это был долгий день. Пора спать, — говорит он, обвивая рукой мою талию и притягивая ближе. Он прижимает губы к моим в медленном, затяжном поцелуе, от которого невозможно думать о чем-либо еще.

— Да, наверное, ты прав, — бормочу я, хотя мой разум все еще кружится от тепла его губ, прикосновения его руки, запаха хвои и кожи, что исходит от него.

Бенджамин наклоняется ближе, губы скользят по моему уху.

— О чем думаешь? — почти рычит он, его теплое дыхание посылает дрожь по спине. Он осыпает мягкими поцелуями линию моей челюсти, каждый из них — нежная искра.

— О тебе, — шепчу я, мои пальцы впиваются в его фланель, жаждая его с такой силой, какой я не ожидала. Пульс учащается, низкий гул потребности пронизывает меня.

Он усмехается, низкий, гортанный звук, что вибрирует у моей груди и посылает жар в промежность. Я прижимаю лоб к его, наслаждаясь близостью, электрическим напряжением, висящим между нами.

Бенджамин наклоняет голову, проводя носом по моему в мягком, интимном жесте.

— Знаешь, — бормочет он, — я мог бы стоять здесь всю ночь.

Я прикусываю губу, сердце колотится.

— Я бы позволила, —