Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Светлейший смотрел на меня сверху вниз. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Зачем мне это, девочка? — в его рокочущем голосе проскользнула смертельная усталость и цинизм человека, видевшего всё дерьмо этого мира. — Бабы плачут каждый день. Мужья их бьют, тиранят. Таков порядок. Из-за девичьих слез мне ссориться с Государыней, которая лично благословила этот союз? Из-за одной строптивой фрейлины мне ломать политическую игру?

Это был тот самый момент. Главный экзамен в моей новой, страшной жизни.

— Вы — враг Голицына, — чеканя каждое слово, произнесла я. В комнате повисла звенящая тишина. Я видела, как единственный глаз Потёмкина сузился. Я попала в цель. — Голицын — это старая аристократия. Это те самые консерваторы в Сенате, которые вставляют вам палки в колеса при каждом удобном случае. Они ненавидят ваши реформы. Они шепчутся по углам, что вы транжирите казну на свой Черноморский флот, пока они сидят на мешках с золотом. Голицын ссужает деньгами ваших политических противников. Он считает себя неприкасаемым!

Потёмкин молчал. Его лицо окаменело.

— Императрица отдала меня ему, чтобы показать свою власть над Куракиным, — продолжала я, идя ва-банк. — Но что, если Вы разрушите этот брак? Вы покажете всему Сенату, всей старой Москве, что деньги Голицына — ничто перед Вашим словом. Публичное унижение Семена Петровича нанесет сокрушительный удар по его репутации. Если Вы отнимете у него невесту, дарованную самой Государыней, — Вы докажете, что именно Вы здесь решаете судьбы, а не заплесневелые старики с их векселями!

Грудь Светлейшего тяжело вздымалась. Он смотрел на меня так долго, что я перестала дышать. Корсет, казалось, сейчас сломает мне ребра. Если я просчиталась, если задела его гордость не с той стороны — я труп.

Внезапно громовой, оглушительный хохот сотряс стены кабинета.

Потёмкин смеялся так, что у него на глазах выступили слезы. Он хлопал себя по бедрам, запрокидывая голову.

— Ай да девка! — проревел он, отсмеявшись. — Ай да Куракин, губа не дура! Нашел себе под стать — волчицу в овечьей шкуре! Умыла Светлейшего! Разложила всё по полочкам, как заправский канцлер!

Он резко перестал смеяться. Огромная, тяжелая ладонь легла мне на плечо. В его хватке была такая сила, что я едва не осела на пол.

— Ты права, Одоевская, — пророкотал он, глядя мне прямо в душу. — Я ненавижу этого старого Кощея. Давно пора обломать ему рога. Но если я вмешаюсь... если я пойду к Екатерине Алексеевне и попрошу за тебя... это будет стоить дорого.

— Я знаю, что долг моей семьи должен быть оплачен, — твердо ответила я. — Если свадьбы не будет, Голицын разорит моих родителей. Я прошу не только расторгнуть помолвку. Я прошу защитить мою семью от его мести.

Потёмкин усмехнулся, его глаз хищно блеснул.

— Защитить? Я сделаю лучше. Я заставлю этого старого дурака самого отказаться от тебя так, что он еще и приплатит, лишь бы унести ноги.

Я не верила своим ушам. Волна немыслимого облегчения окатила меня с головы до ног, но я не позволила себе расслабиться. Бесплатного сыра не бывает ни в двадцать первом веке, ни в восемнадцатом.

— Чего Вы хотите взамен, Ваша Светлость?

Потёмкин отпустил мое плечо и повернулся к столу, наливая себе в кубок темного, густого вина.

— Я человек государственный, Анна. Мне твои бриллианты или твоя невинность без надобности. Но мне нужны верные люди. И умные. Куракины сейчас в опале, и Матушка еще долго будет дуться на них. Но Сашка — пес породистый, мне такие в сыске нужны. Когда придет время, я верну его из Саратова. А ты...

Он обернулся ко мне, сжимая в руке золотой кубок.

— Ты останешься при Государыне. Будешь моими глазами и ушами в ее личных покоях. Будешь шептать ей то, что нужно мне, и предупреждать меня о том, что задумали ее новые фавориты. Станешь моей личной шпионкой. И если ты меня предашь... Голицын покажется тебе добрым дедушкой из рождественской сказки.

Шпионка Потёмкина. Вот цена моей свободы. Жить на лезвии ножа каждый день, предавая доверие Императрицы ради человека, который сейчас спас мне жизнь.

— Я согласна, — ни на секунду не задумавшись, ответила я.

Светлейший удовлетворенно кивнул и залпом осушил кубок.

— Вот и славно. А теперь ступай во дворец. Надень свое самое красивое платье, напудри носик и жди. Завтра будет буря.

Когда гусарский офицер выводил меня из особняка и сажал обратно в карету, я не чувствовала под собой ног. Сделка с дьяволом была заключена. Голицын будет уничтожен.

Я прижала руки к груди, туда, где под платьем бешено билось сердце.

«Я жива, Александр,— мысленно прошептала я, глядя на проносящиеся мимо заснеженные улицы ночного Петербурга. —Я выжила. И теперь я буду ждать тебя. Даже если мне придется ради этого перевернуть всю Империю».

глава двадцатая

Глава 20. Гром среди ясного неба и падение Кощея

Утро тянулось бесконечно долго. Я позволила Прасковье нарядить меня в одно из лучших платьев — глубокого винного цвета, без единого кружева, строгое и опасное. Волосы были уложены в высокую прическу, но без лишней пудры. Я смотрела в зеркало и видела перед собой солдата, который готовится к своему главному сражению.

Мои родители сидели в малой гостиной, тихо переговариваясь о предстоящей свадьбе. Матушка перебирала образцы тканей для подвенечного наряда, которые утром прислали от Голицына. Каждый ее восторженный вздох отдавался в моей голове звоном натянутой струны. Они не знали, что сегодня их спаситель превратится в прах, а их дочь пройдет по самому краю пропасти.

Ближе к полудню весь двор собрался в Большой галерее. Императрица изволила принимать иностранных послов, и присутствие фрейлин было обязательным.

Я стояла у мраморной колонны, вцепившись пальцами в веер. Воздух казался спертым, несмотря на высокие потолки.

Неподалеку, в окружении стайки льстивых царедворцев, восседал князь Семен Петрович Голицын. Сегодня он выглядел особенно мерзко. На нем был камзол из золотой парчи, а на шее сверкал орден. Он громко, так чтобы слышали все вокруг, распинался о том, как облагодетельствовал нищую сироту Одоевскую, и как собирается увезти меня в свое подмосковное имение сразу после венчания, чтобы «научить юную жену истинному благочестию».

Я смотрела на его водянистые, мертвые глаза и вспоминала рассказ Амалии о подвалах и кнутах. Меня замутило, но я заставила себя держать спину прямо.

«Где же Вы,