Червонец - Дария Каравацкая

руках Ясны, и в его маленьких, заплывших глазах вспыхнул хищный огонёк собственничества. Мирава, не поднимая взгляда, молча приняла подарок. Её пальцы скользнули по шёлку, и Ясна уловила едва заметную дрожь в этих привычных к рукоделию ручках.

– Давай-ка, женушка, и ты принарядься. Наше-то, домотканое, для другого повода сгодится. А на свадебку – щеголять надобно! Иди сменись, – безразлично сказал Семён, уже отворачиваясь. – Повод есть, время даром не теряй. Давай, шипче-шипче.

Мирава кивнула, послушная и безвольная, удалилась в сени. Ясна застыла на месте, чувствуя, как то-то в груди трескается на части. Эта свадьба ощущалась тяжёлым, удушающим покрывалом. Она видела, как Семён смотрел на Божену, переодетую в розоватый шёлк, – с тем же знакомым, прищуренным интересом, с каким оглядывал всегда каждую молодую девицу во дворе. В его взгляде на собственную жену не было ни капли того почтительного трепета, какой можно было заметить даже в словах хозяина замка, когда тот спорил с ней об обычной каприфоли. В Семене было лишь суровое право распоряжаться.

Как Мирава вернулась, на ней было новехонькое платье – тёмно-синее, как ночное небо, с вышитыми у горла золотыми звёздами и широкими кружевными рукавами-крыльями. Оно было прекрасно. И абсолютно чуждо. Висело на невесте, так нелестно подчёркивая бледность лица и опущенные плечи, словно дорогой футляр напялили на простой деревенский глиняный горшок.

Семён одобрительно хмыкнул, похлопал её по спине.

– Вот теперь – вид богатый! Любо, красиво! Сегодня, жёнушка, будешь у меня во всю блистать. А пяльцы-то свои бросай. Руки только портишь.

Мирава застывшей улыбкой ответила на чей-то комплимент, но Ясна, стоя в двух шагах, увидела, как под золотыми нитями на её груди дрогнула, не сдержанная вовремя, судорога. И в этот миг сквозь шум голосов и гуслей до неё донесся едва уловимый звук – сдавленное всхлипывание. Оно длилось недолго, утопая в потоке общего смеха, но Ясна его точно слышала. Оно пробилось сквозь толпу, прямо из-под маски покорности на лице молчаливой сестры.

И Ясну осенило. Осенило с такой живой, такой обжигающей силой, что перехватило дыхание. Темница… Слово само родилось в уме, холодное и отточенное. Вот она – самая настоящая темница.

Ясна взглянула на Семёна, который громко о чём-то рассказывал, жестикулируя, на Мираву, застывшую в своей пригожей роли, на этот двор, на малознакомых людей, опутанных невидимыми цепями долга, обычаев, притворства. И поняла: каменные стены замка, его пугающие коридоры и даже звериный облик хозяина – всё это было куда менее страшным заточением, чем весь этот брак. Чем вся та жизнь, где тебя не видят, не слышат и день ото дня ломают всё, что ты любишь и чем живешь, подменяя твою душу удобной, нарядной и покорной.

Жестокость, с которой можно растоптать чужую сердечную мечту, оказалась куда мрачнее любого рыка. И в этом всем существовала спокойная, обывательская, такая грустная бессердечность, не рассказывающая напрямую о своём существовании.

Ясна почувствовала щемящее желание – развернуться и бежать прочь от этого благополучия, удобренного слезами и гнетом. Скорее вернуться к тому, кто в своем уродстве казался человечнее всех этих здоровых, румяных, нормальных людей. К тому, чья душа, вопреки всему, оставалась живой.

И тут тень возникла из-за спин гостей, выплывая из мутной реки веселья. Горислав. Отец стоял поодаль, не решаясь подойти ближе, и его привычно сутулая фигура казалась сегодня особенно сгорбленной, будто под незримым бременем. В его глазах, обычно усталых, мягких, теперь плескалась настороженность и даже боязнь. Он смотрел на свою младшую дочь не как на родную кровь, а как на пугающую загадку.

– Яська… Доченька, – его голос прозвучал сипло, он облизнул пересохшие губы. – Ну, как ты?.. Жива-здорова, погляжу. Как… там? Не обижает он?

Отец сделал шаг вперёд, но не для объятий, а скорее для осмотра. Его взгляд скользнул по лицу дочери, по выбившейся из причёски седой прядке, задержался на глазах, словно выискивая в них что-то новенькое, возможно, следы безумия, порчи или колдовства.

– В замке… мне живётся хорошо, отец, – тихо, чётко начала Ясна, чувствуя, как внутри всё сжимается в колючий комок. – У меня есть всё, что нужно. Хозяин… он разрешил мне заниматься оранжереей. Покупает мне саженцы, семена какие захочу. Целую библиотеку в распоряжение отдал. Книги там такие, о каких я никогда не слышала и в жизни не увидела бы!

Она говорила, глядя прямо на Горислава, пытаясь пробиться через стену его страха. Но слова, которые должны были успокоить, лишь углубляли пропасть. Горислав слушал, и его лицо становилось всё бледнее.

– Библиотека? – переспросил он с нелепой усмешкой. – Оранжерея?.. Яська, ау! Очнись… Ты не у сказочного царевича гостишь, а у зверюги в заточении… Это темница! В городе про него говорят, что он волколак, детей ворует и опыты ставит, девок ест, а то и горше… – Он понизил голос до шёпота, полного ужаса. – Что он с тобой сделал? Заколдовал, может? Глаза-то у тебя… Ну точно другие какие-то. Не по-девичьи блестят. Не по-нашему.

В этот момент к ним подлетела Божена, пританцовывая в своём новом платье.

– А правда, Яснушка, как он к тебе? – В голосе прозвучал неприкрытый, сладкий интерес. – Не пугает? Не принуждает ли к чему… такому?

Ясна почувствовала, как по щекам от гнева колко разливается краска.

– Нет, – сказала она твёрдо. – Он ко мне относится с уважением. И с заботой. Он не такой, каким кажется снаружи. Нечто умное, внимательное и, пожалуй, доброе скрывается за всей этой шерстью и клыками. Правда, поверьте мне.

– А ну-ка, расскажи тогда, как же тебе удалось сбежать оттуда? – вклинился отец, цепко хватая ее за локоть. – Чудовище не пойдёт по твоим следам? Не ворвётся ли сюда?

– Я не сбегала, – отчеканила Ясна, гордо глядя ему в глаза. – Он сам меня отпустил. Ради моей семьи, свадьбы Миравы. На целый день.

– Всего на день? Так ты что… вернёшься туда? – Божена ахнула, прикрыв ладонью губы. – Опять уйдёшь от нас? Добровольно?

Наступившая тишина жестоко давила. Даже гусли на миг смолкли. Ясна обвела взглядом лица родных – испуганное отца, такое потрясённое Божены и совершенно отстранённое Миравы.

– Долг отца ещё не уплачен, – произнесла она, и эти слова прозвучали хлестко, как приговор, как публичное напоминание о той сделке, что все они так старались забыть. – Мне нужно пробыть там до следующей весны. Ровно год. Помните?

– И как же ты собираешься возвращаться? – старый купец покачал головой. – Одна, по лесу, да еще и ночью после праздника?

– У нас с… хозяином замка был уговор, – ответила Ясна, не желая выдавать близким имени своего Чудовища, её рука