Червонец - Дария Каравацкая

обрабатывать раны. Мирон зажмурился, стиснув зубы, но не издал ни звука. Она гладила его свободной рукой по плечу, вспоминая, как помогала в детстве успокаивать жуткого дворового пса, пока отец перевязывал тому ужаленную пчелами лапу. И вновь, как тогда, жалость и сострадание оказались сильнее страха. Сильнее отвращения. Сильнее всего.

– Смотри, всё хорошо, – шептала она, перевязывая пропитанной тканью раны. – Я здесь. Я обещала вернуться и вернулась, успела… Всё будет хорошо. Потерпи еще немного…

Он лежал с закрытыми глазами, лишь грудь тяжело вздымалась в такт дыханию. Затем он медленно приоткрыл веки и посмотрел на неё. Долгим, усталым, таким пугающе человеческим взглядом. В нём не было ни капли от зверя. Только благодарность… И боль.

Мирон молча отвернулся, уставившись в камин.

Когда раны были обработаны и перевязаны, а ярость в его теле, казалось, уступила место изнеможению, она отнесла пузырёк обратно в мастерскую. Здесь было так по-родному умиротворяюще. Спокойно. Ясна стояла среди стеллажей, заставленных склянками с таинственными жидкостями, среди засушенных растений и чертежей механизмов, глядя на всё это. И она видела не лабораторию безумного алхимика и не мастерскую инженера, а убежище одинокого, израненного существа, пытающегося найти выход из собственного тела.

Она вспомнила о сестре, Мираве, запертой в браке без любви. О Божене, спрятавшей свою искренность под маской веселья. Об отце, который предпочёл предать и оклеветать, чтобы удержать. И о нём. О том, чья душа, исковерканная и изувеченная, казалась светлее и чище всех их вместе взятых.

Что же случилось с ним? Что превратило человека в зверя, но сохранило внутри ту самую хрупкую и светлую суть, отблеск которой она сегодня тщетно искала в глазах самых родных людей?

Ответа не было. Была лишь тишина мастерской, пахнущей металлом, травами, кровью. И твердое, непоколебимое знание, что сегодня её место – здесь.

Глава 11. Травник

Июль

Библиотека поглотила её с головой, как глубокий и кроткий пруд. В высоких сводах зала стояло то особое умиротворение, что бывает лишь в тех местах, где время течёт совершенно неспешно. Ясна сидела в своём кресле у стола, все еще в пятнах клейстера, но книга в её руках была на сей раз другого назначения – толстый том, пахнущий не пылью и болью, а далёкими странами, сказочными зверьками и душераздирающими приключениями. Она пыталась уткнуться в строки, позволить прозе унести себя прочь от навязчивых мыслей, но образы из деревни: испуганное лицо отца, покорные плечи Миравы, напускной смех Божены – цеплялись за сознание, не давая погрузиться в вымысел.

Воздух в зале дрогнул едва уловимо, прежде чем она услышала шаги. Тяжёлые, с лёгким скрежетом когтей о каменные плиты. Они были осторожными, неспешными, будто гость не решался нарушить её уединение. Она не обернулась, но спина сама собой выпрямилась.

Ясна медленно опустила книгу на колени. В проёме между стеллажами, как всегда пугающе величественный, стоял Мирон.

– Я… не помешал? – Его голос прозвучал спокойно, приглушенно.

Она покачала головой, и странное тепло разлилось у нее под ребрами. Он сделал несколько шагов вперед, и солнце золотистой пылью легло на его мощные плечи, на грубую шерсть и рога. Здесь, среди гигантских шкафов и книг в кожаных переплетах, его диковинная стать казалась вполне уместной. Его когтистая лапа, слегка дрогнув, опустилась на спинку кресла напротив.

– Как твои раны… – начала Ясна, поднимая на него взгляд. – Беспокоят еще? Вижу, ты уже без повязок…

– Заживают, – отозвался он коротко и, помолчав, добавил с легкой усмешкой: – На удивление быстро. Видимо, это очередное преимущество моего очаровательного облика. Всё затягивается, как на собаке.

В его словах не чувствовалось жалости к себе, лишь утверждение факта. Горько, но как есть. Он прервал затянувшуюся паузу с деловой, чуть отстраненной решимостью.

– Я хотел… отблагодарить тебя. За то, что спасла мою шкуру. И за… сдержанное слово.

Из-за пазухи он извлёк небольшой, но крепкий том в кожаном переплёте. Тёмно-зелёный сафьян, мягкий на вид, без лишних украшений, только с изящным витиеватым тиснением на корешке. Он положил книгу на стол перед ней.

Ясна взяла ее чуть дрожащей рукой. Переплет шершавый, чуть теплый. Она открыла книгу, и дыхание сбилось в горле. Страницы были исписаны ровным, четким, немного угловатым почерком. Не идеальным каллиграфическим, но удивительно разборчивым. И она узнала эти строки. Как не узнать свои же слова?

«Полынь. Помогает от лихорадки, но в больших дозах ядовита. Видимо, как и некоторые люди в этом мире».

А рядом, на полях, была выведена совершенно новая приписка: «Подтверждаю. Алкалоиды воздействуют на нервную систему во всем теле. Абсолютная дозировка – вопрос не объема, а подготовки организма». Чуть ниже был переведен детальный, живой и прорисованный рисунок веточки полыни.

Она листала страницу за страницей, и сердце ее колотилось где-то в висках. Это точно был ее травник! Ее сокровенные мысли, ее детские наблюдения, ее боль и ее утешения. Но теперь все это было и чем-то большим. Каждая страница дополнена, расширена, проиллюстрирована. Где-то – сухим научным комментарием, где-то – практическим советом, а где-то – просто маленьким, почти невидимым рисунком на полях, точкой, бабочкой, завитком. А примерно с середины книги начинались чистые, совершенно пустые листы, которые, без сомнения, служили почвой для ее будущих заметок.

– Я не врывался в твои покои, – голос Мирона прозвучал резко, вырывая ее из оцепенения. Он стоял, скрестив руки на груди, глядя куда-то мимо нее, вглубь библиотеки. – Ты часто оставляешь его то здесь, на этом столе, то в оранжерее у горшков с маленькими папоротниками. Я… брал его по ночам, переписывал. И возвращал на место. Всегда.

От этих слов Ясна с облегчением тихо выдохнула, опуская плечи. Пусть он и вторгся в самую драгоценную вещь в этом замке, в единственную связующую нить с ее прошлым, но сделал это хотя бы с уважением к первоисточнику. Он не оправдывался, а лишь озвучивал жесткий, неопровержимый аргумент, готовя щит против возможного сомнения.

Ясна не могла вымолвить ни слова. Ее старый травник, ветхий, готовый рассыпаться, обрел новую жизнь, свое продолжение. Кто-то вложил в это часы, дни, а вернее, ночи кропотливого труда. Кто-то, чьи собственные книги когда-то были разорваны в клочья отчаянием здесь же.

– Как давно, Мирон? – спросила она взволнованно. – Когда ты начал переписывать?

Он отвёл взгляд, кончики его ушей нервно дрогнули.

– После письма из деревни, – глухо ответил он. – Когда увидел, что твоя книженция так ловко разлетается на части. Начал… чтобы занять руки.

Он не смотрел на неё, но Ясна чувствовала скованность в дыхании,