Психо-Стая - Ленор Роузвуд

напряжены. Но он не убежал. Не ушёл в себя, как всегда, когда отец давил слишком сильно. Я принимаю это за хороший знак.

— Давай попробуем вот этот, — говорю я, указывая на другую иллюстрацию, не касаясь страницы.

Жест «да» — кулак, слегка покачивающийся вверх-вниз. Я показываю, наблюдая за его реакцией.

Долгую секунду он не двигается. Потом медленно сжимает ладонь в кулак. Движение неловкое, осторожное. Но жест он повторяет идеально.

Сердце у меня подпрыгивает.

— Хорошо. Вот так.

Он опускает голову, словно смущаясь похвалы, но я успеваю заметить, как чуть морщатся уголки его глаз. Самое близкое к улыбке, что я когда-либо у него видел.

Я вообще не уверен, что он способен улыбаться — судя по тому, насколько сильно изуродовано его лицо. Это видно даже несмотря на бандану, которую он постоянно проверяет, словно боится, что она исчезнет.

Мы переходим к другим жестам.

Нет.

Стоп.

Опасность.

Сначала — базовые военные сигналы. Потом я начинаю импровизировать.

Придумываю собственные жесты для «голоден», «устал». Он схватывает всё с пугающей скоростью, с каждым новым словом его движения становятся увереннее.

Свет свечи тускнеет, тени вытягиваются по библиотеке. Но мне не хочется останавливаться. Он впервые так долго остаётся включённым в контакт с кем-то с момента прибытия.

Он касается страницы, привлекая моё внимание, и показывает новый жест — пальцы раскрываются, затем медленно сжимаются.

Знак «брат».

У меня перехватывает горло.

— Да, — хрипло отвечаю я. — Брат.

Он поднимает взгляд и впервые удерживает его. А потом его руки снова двигаются, медленно, осознанно складывая знакомые нам жесты.

Спасибо, брат.

Слова неровные. Грамматика, скорее всего, к чёрту. Но я понимаю.

И впервые с тех пор, как отец привёл этого странного, израненного мальчика в дом, я чувствую, что, возможно…

Нет. Не «возможно».

Я знаю, что смогу помочь ему исцелиться.

Знак за знаком.

Голова тренировочного манекена дёргается назад, когда кулак Призрака врезается в неё. За последние дни его техника заметно улучшилась. Ни одного лишнего движения. Чистая, сфокусированная сила. Я обхожу его, наблюдая.

— Хорошо. А теперь попробуй ту связку, над которой мы работали.

Он кивает, вставая в стойку. Плечи перекатываются под рубашкой, мышцы собираются — и он выбрасывает серию сокрушительных ударов.

Левый джеб.

Правый кросс.

Левый хук.

Манекен раскачивается, солома вываливается из свежих разрывов в брезенте.

Отец наблюдает из окна кабинета. Я чувствую его взгляд — оценивающий. Взвешивающий. Но впервые в нём нет недовольства.

Только холодный расчёт.

— Ещё раз, — говорю я. — Теперь быстрее.

Огромные кулаки Призрака размываются в воздухе. Голова манекена продавливается внутрь, набивка разлетается наружу. Он отступает, тяжело дыша, и смотрит на меня, ожидая одобрения.

Я не могу сдержать улыбку.

— Отлично, брат. Хочешь попробовать на движущейся цели?

Его глаза загораются. Мы шли к этому. Настоящий спарринг. Он занимает позицию напротив меня, легко пружиня на носках, несмотря на свой размер.

— Помни, — говорю я, поднимая руки. — Контроль. Сила без точности бесполезна.

Он кивает — и бросается вперёд.

Я ускользаю от первого удара, отвечая быстрым тычком в рёбра. Он принимает его так, будто это ничего не стоит, и уже выбрасывает следующую комбинацию. Я блокирую сверху, ныряю вниз, двигаюсь по кругу, не позволяя загнать себя под его превосходящую досягаемость и мощь.

Мы обмениваемся ударами, находя ритм. Он учится сдерживать свою грубую силу, думать тактически, а не полагаться лишь на мощь. В груди разливается гордость. Он так далеко ушёл от того испуганного мальчика, прятавшегося в шкафах.

А потом это происходит.

Мой локоть задевает край его банданы, когда я проскальзываю мимо хука. Ткань рвётся и падает на землю между нами.

Время замедляется, когда я впервые вижу его лицо по-настоящему.

Шрамы страшнее, чем я представлял. Рваные полосы рубцовой ткани там, где должны быть щёки. Оголённые мышцы и сухожилия обрамляют рот, полный неестественно острых зубов, застывших в вечном оскале. Как из кошмара.

Но его ярко-синие глаза полны чистого ужаса.

Я открываю рот, чтобы сказать, что всё в порядке. Что ничего не изменилось. Но не успеваю. Он на мне.

Теперь им движет голая паника. Удары становятся дикими, отчаянными. Я едва успеваю заблокировать кулак, который мог бы снести мне голову. Он рычит — звук чистой боли и ярости, от которого кровь стынет в жилах.

— Призрак, стой! Это я!

Но он не слышит.

Не понимает.

Его кулак врезается в блок, ломая мне предплечье. Кость трескается с тошнотворным хрустом. Боль взрывается во всём теле, когда я падаю. Не успеваю откатиться — его массивный вес прижимает меня к земле.

Острые зубы сверкают в солнечном свете. Я поднимаю здоровую руку, защищая горло, но он впивается в неё вместо этого. Его зубы рвут мышцы и сухожилия, как бритвы. Кровь брызжет.

Я кричу — звук вырывается сам.

— Брат, пожалуйста!

Он рычит надо мной, кровь капает с оголённых зубов. Его руки сжимаются у меня на горле, дробя трахею. По краям зрения пляшут чёрные точки. Я смотрю в дикие синие глаза, в которых нет узнавания.

Только слепой животный ужас.

Пальцы беспомощно скользят по его железной хватке.

Не могу дышать. Не могу думать. Мир сужается до этих хищных зубов в нескольких сантиметрах от моего лица, нитей моей крови, тянущихся между ними, как алые паутины.

И вдруг в его взгляде что-то вспыхивает.

Узнавание.

Ужас.

Его руки разжимаются. Я судорожно втягиваю воздух, а он отползает назад, уставившись на свои окровавленные ладони так, будто они принадлежат кому-то другому.

— Подожди… — пытаюсь сказать я, но из горла вырывается лишь хрип.

Я не успеваю его остановить — он разворачивается и бросается в лес.

Из дома раздаются крики.

Со всех выходов высыпают охранники, оружие уже наизготовку.

— Нет! — я хватаю бандану и срываюсь вслед за Призраком, но он невозможным образом быстр для своего размера. Сапоги грохочут по ухоженному газону, когда я мчусь к линии деревьев. — Брат, стой!

Позади охранники расходятся веером, винтовки подняты. Их шаги гремят по лужайке. Голос отца перекрывает всё, отдавая приказы.

Задержать.

Устранить.

Призрак врывается в лес, ломая подлесок, как раненый зверь. Ветки трещат под его массой, когда он уходит всё глубже в тень. Я бегу по следу разрушения, не обращая внимания на шипы, рвущие одежду и кожу.

— Стоять! — орёт один из охранников.

— Нет! — кричу я в ответ. — Прекратить огонь! Это приказ!

Но они мне не подчиняются.

Первый выстрел разрывает воздух. Призрак спотыкается, на рубашке распускается алое пятно. Он не падает. Даже не замедляется. Следуют новые выстрелы, эхо мечется между деревьями.

Я