Психо-Стая - Ленор Роузвуд

замирает на пороге, синие глаза методично проверяют каждый угол, прежде чем он осторожно заходит внутрь. Его огромные руки скользят по всему подряд — изголовье кровати, шторы, комод — он будто изучает новое пространство через прикосновения.

— Ужин в семь, — говорю я. — Но можешь есть в комнате, если захочешь.

Он кивает один раз и уже прячется в тени у окна. Я оставляю его там, тихо закрывая дверь.

Той ночью я долго не могу уснуть, прислушиваясь к скрипу половиц — он бродит по дому. Его шаги не раз замирают у моей двери, но он так и не входит. Когда я выглядываю, вижу, как он трогает обои, рамы, мебель.

Изучает текстуры своего нового мира.

Он не спит.

Дни идут. Мальчик исчезает в светлое время суток, находя все возможные укрытия. Шкафы. Технические ниши. Пространство за книжным шкафом в библиотеке. Он ведёт себя скорее как дикое животное, чем как человек. Слуги оставляют еду у его двери, но он ест только тогда, когда они уходят. Нет ни единого следа, что он вообще существует.

Терпение отца быстро истощается. Он вытаскивает мальчика из его убежищ, силой усаживает за парадные ужины, хотя тот лишь смотрит в пустоту и отказывается снимать бандану, закрывающую изуродованную нижнюю часть лица, требует, чтобы он вёл себя «нормально». Но чем сильнее он давит, тем глубже мой странный новый брат уходит в себя. Его синие глаза стекленеют, и никакие крики или встряски не способны вернуть его обратно.

Однажды ночью я нахожу его в своём шкафу — он сидит, подтянув колени к груди. Вместо того чтобы рассказать кому-то, я остаюсь с братом до рассвета. Это становится нашей привычкой. Он прячется, а я храню его тайны. Иногда я читаю вслух или тихо говорю, пока он молча слушает.

Я не уверен, что он вообще может говорить.

Отец вообще не понимает, что его новое «оружие» не нуждается в силе. Ему нужны время. Пространство. Бережность. Но исцеление не входит в планы генерала Харгроува по созданию идеального солдата.

— Он сломан, — заявляет отец однажды вечером, меряя шагами кабинет, пока я стою по стойке «смирно». — Бесполезен. Я думал, он будет воином, когда мы нашли его, покрытого кровью и кишками, а не немым зверем, который прячется по углам.

Я молчу, удерживая лицо абсолютно пустым. Отец не знает о тренировочном манекене, разорванном в саду. О вмятинах в каменных стенах, по форме напоминающих огромные кулаки. О чудовищной силе, заключённой в этом массивном теле и удерживаемой железной волей.

— Возможно, нужны более жёсткие методы, — задумчиво произносит отец.

— Позволь мне поработать с ним, — перебиваю я, нарушая протокол. — Дай мне время.

Глаза отца сужаются.

— Времени у нас нет, мальчик. Надвигается война. Мне нужны солдаты, а не сломанные игрушки.

— Две недели, — настаиваю я. — Если за это время не будет прогресса…

— Одна неделя, — отец садится за стол, давая понять, что разговор окончен. — Не разочаруй меня, Тэйн.

В ту ночь я нахожу нового брата в библиотеке, в его привычном укрытии за стеллажами. Даже в одиночестве он носит бандану. Когда я приближаюсь, он тянется рукой, проверяя край — на месте ли она.

Какие чудовища могли сотворить такое с ребёнком?

Я приседаю рядом с ним в тени книжных полок.

— Здесь ты в безопасности, — говорю тихо, сохраняя дистанцию. — Никто не заставит тебя снимать её.

Его синие глаза метаются к моим — и тут же прочь. Огромные руки сжимаются и разжимаются на коленях. Даже сидя, он больше меня. Но в его позе нет угрозы. Скорее наоборот — он пытается стать меньше.

— Отец не понимает, — продолжаю я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Но я понимаю. Или, по крайней мере, пытаюсь.

Лёгкий наклон головы. Он слушает.

— Я знаю, что ты умеешь драться. Я видел, что ты сделал с манекеном в саду.

Его плечи напрягаются.

— Не волнуйся. Я никому не скажу. Но тебе не нужно скрывать свою силу от меня.

На этот раз его взгляд задерживается на моём лице дольше. В нём есть разум. Боль — да. Но ещё и острая осознанность, которую генерал будто вовсе не замечает.

— Ты не сломан, — твёрдо говорю я. — Ты защищаешь себя. Это не одно и то же.

Он двигается, половицы тихо скрипят под его весом. Одна рука снова тянется к бандане — бессознательный жест, который я уже замечал, когда он нервничает. Его руки такие огромные, такие сильные… и при этом способные на удивительно точные движения.

И тут меня осеняет.

Если он немой, значит, нужен другой способ общения.

Библиотека тянется вокруг нас — ряды знаний, гордость отца, хоть он и читает в основном лишь военные трактаты.

Но где-то здесь…

— Останься, — мягко говорю я Призраку.

Его глаза следят за мной, когда я встаю, как у дикого зверя, готового сорваться с места.

— Я хочу кое-что попробовать.

Я методично просматриваю полки, углубляясь в ряды.

Медицинские книги. Исторические хроники. Военная стратегия.

И наконец, в пыльном углу я нахожу то, что искал. Тонкий том о военных жестах — системе беззвучного общения в полевых условиях. Не совсем то, что нужно, но начало.

Когда я возвращаюсь, Призрак вжимается ещё глубже в свой угол. Его плечи ссутуливаются, делая массивную фигуру ещё меньше. От этого зрелища у меня сжимается грудь.

— Смотри, — говорю я, поднимая книгу.

Он резко дёргается, руки взмывают вверх, прикрывая лицо.

Удар под дых.

Он думает, я собираюсь ударить его?

Я замираю, затем медленно опускаюсь на пол, садясь по-турецки, и кладу книгу между нами.

— Никто не причинит тебе вреда, — говорю спокойно и тихо. — Ты в безопасности.

Его руки опускаются чуть-чуть. Синие глаза мечутся между моим лицом и книгой.

Оценивает угрозу.

Я открываю книгу на первой странице, движения предельно медленные.

— Видишь? Это про жесты. Про способы говорить, не используя голос.

Я показываю жест приветствия, неуклюже повторяя иллюстрацию. Призрак слегка склоняет голову. Любопытство пробивается сквозь страх. Я осторожно пододвигаю книгу ближе.

— Мы можем учиться вместе. Если ты хочешь.

Его рука тянется к странице. Я задерживаю дыхание. Его пальцы касаются бумаги, обводя рисунок с неожиданной мягкостью.

И тут я совершаю ошибку.

Я тянусь, чтобы перевернуть страницу, и моя рука задевает его предплечье. Он рычит — звук вырывается из горла, как треск ломающегося стекла. Я резко отдёргиваю руку, но не отступаю полностью.

— Прости, — быстро говорю я. — Глупо. Никаких прикосновений. Я понял.

Рык стихает, превращаясь в низкое ворчание… а затем — тишина. Его взгляд остаётся прикованным к книге, плечи