Плененная тьмой - Роза Александрия

нечто, до сих пор не показавшее в полной мере свои клыки. Я не хотела бы когда-либо увидеть эту тварь, рычание которой я сейчас слышала в голосе Аида. Меня вполне устраивало, что оно не стремится наружу, и я не хотела его дразнить.

— Все хорошо! — я стараюсь не делать бурю в стакане. — Ирида отвела меня в башню, а Геката собрала к сегодняшнему… визиту. Мне понравился вид из окна… — зачем-то добавляю и закрываю рот.

— До вас там никто не жил. Вид на Елисейские поля — это привилегия, которой не каждый достоин. Но постарайтесь не смотреть туда не слишком часто, иначе вам захочется покинуть замок быстрее положенного. А мне бы этого не хотелось, — отвечает Аид, немного успокоившись.

Естественно, ему бы этого не хотелось. Чем больше энергии из меня можно высосать, тем лучше. Кому ж охота отпускать птичку в рай.

Мужчина отходит на пару шагов и поворачивается ко мне. Только сейчас я полностью вижу, во что он одет. На нем черные брюки и белая рубашка, рукава которой закатаны по локти, оголяя тонкие, но крепкие запястья. Он складывает руки на груди и подходит вплотную ко мне. Я поднимаю глаза и смотрю прямо на него. Молчание длится всего несколько минут, но за это время я успеваю хорошо рассмотреть Аида. Он, заметив мой интерес, не мешает мне и молча наблюдает за реакцией. А может, сам о том же думает.

Меня злит то, что я нахожу его красивым. Черные волосы зачесаны назад и собраны в короткий хвост, несколько темных прядей выбились из пучка и свисают по обе стороны бледного лица. Тонкий нос и широкие брови вразлет подсказывают мне, что передо мной очень жесткий, нетерпимый мужчина. Чувственные губы с чуть более пухлой нижней немного смягчают образ. Меня привлекает небольшая аккуратная щетина, которую хочется ощутить под пальцами.

Я сжимаю кулаки, чтобы не дать волю своему любопытству. Но самое притягательное — это глаза. С этого расстояния я вижу, что они не черные, как казалось раньше. Как я вообще могла так подумать? Они серые, как сталь, но из-за тьмы, которая окружает радужку, выглядят гораздо мрачнее. Но взгляд его по-прежнему пугает до смерти. Теперь я понимаю почему. Ведь этот мужчина и есть сама смерть.

— Вы очень красивы… — произносит Аид, и я вновь ощущаю, как меня обволакивают низкие, но мягкие и тягучие нотки его голоса.

Пытаюсь отстраниться. Кажется, не только я предавалась любопытству. Аид тоже внимательно изучал мою внешность.

— Красивых приятнее пить? — грубо задаю я вопрос, уже даже не пытаясь сдерживать свое отношение. Все равно ничего не выходит. Все равно он рано или поздно меня убьет, так ради чего молчать? Моя обычная тактика в сложных ситуациях здесь не сработает. Я точно знаю, что умру. Умру от рук этого…

Аид наступает на меня, грозно глядя из-под густых бровей, внутри все сжимается, и я делаю шаг назад.

— Приятнее пить счастливых! — шипит мужчина. — Добрых и солнечных! Искренних и тех, кого не мучает совесть!

Аид практически нависает надо мной всей своей яростной мощью.

— А вас самих совесть не мучает? Вы убиваете невинных! — отступаю еще на шаг.

— Никогда. Мы всегда даем выбор! Невинных людей среди них нет! — шаг на меня, и я упираюсь в стену.

— Но мне вы не дали выбора! — выкрикиваю я, отчаянно вжимаюсь в стену и понимаю, что дальше отступать некуда.

Аид опирается на стену. Расположив ладони по обе стороны от моего лица, он словно запирает меня в клетку, и прищуривается:

— Вы слишком молоды и слишком наивны, мисс Рейли! Знаете, сколько я праведных здесь встречал? Сколько благочестивых прошло через мой суд? Я видел, как они молились и носили кресты. Отдавали все на благотворительность и вели аскетический образ жизни. Они искренне считали, что таким суд не нужен, они достойны Элизиума. Но я видел их прогнившее нутро. Открывая карты их судеб, я знал, что увижу там, и никогда не ошибался. И знаете, где они теперь?

Последние слова Аид прошипел мне в губы. У меня не было возможности ответить, и я лишь покачала головой.

— Все они отправились в Тартарары! Вот так я с ними обхожусь! Когда-то самые святые на Земле сейчас кормят своими скелетами из шкафа пятидесятиглавую Гидру, и еды ей хватит на несколько столетий. Можете мне поверить. Так кого вы защищаете?

— Я лишь хочу справедливости! — вздергиваю нос.

Это оказывается моей ошибкой. Наши губы соприкасаются, и я лечу в бездну.

Вам знакомо то чувство, когда летишь вниз, воздух забивает ноздри и дышать становится практически невозможно? Я ощущаю именно это. Сейчас, целуя Аида, я понимаю то, о чем говорила Геката. Я с бешеной скоростью несусь в бездну, зная, что вот-вот разобьюсь. Но меня охватывает не страх, а восторг. И боюсь я только одного: что никогда больше не испытаю такого всеобъемлющего чувства. Я буквально ощущаю, как каждая клеточка моего тела теряет силу. Как радость и счастье уходит из меня, но пустота тут же заполняется чем-то иным, темным. И это меня ни капли не пугает, наоборот — я наконец-то чувствую себя живой как никогда. Словно прохладный ветерок дует на раскаленную солнцем кожу. Словно насыщенный день сменяется нежностью и спокойствием сиреневой ночи. Я парю в невесомости.

Аид разрывает поцелуй и зовет кого-то, но я не в состоянии мыслить. Сейчас я — это он. Мне хочется еще и еще, я тянусь к его губам, но мужчина меня останавливает.

— Аид, пожалуйста… — шепчу я слова, едва ли понимая, что они означают.

— Не думал, что все так выйдет… Отдохни, Перси… — доносится его шепот будто бы откуда-то издалека. До меня не сразу доходит, что он впервые назвал меня по имени.

Мне становится жарко. И следом сразу холодно. Я должна была упасть, но понимаю, что он держит меня на руках. Нежно гладит по волосам. Это так на него не похоже. Но почему он не хочет испить до дна? Я же чувствую, что ему, как и мне, это необходимо.

— Ирида, скорее! — рычит Аид, и я проваливаюсь в небытие, напоследок выхватывая помутневшим зрением радужные блики на стенах.

Прихожу в себя я долго и мучительно. То и дело выныривая из сна, прошу согреть меня. Укутываюсь в несколько одеял, но это не помогает. Я как будто превращаюсь в айсберг и тону в арктических водах. До этого я не осознавала, насколько сильно ненавижу холод. Он разрывает меня на части, и я молю сделать хоть что-нибудь, но